– Родных – никого. Отец погиб молодым, я его не помню, они с матерью прожили года три-четыре, и то по большей части его не было дома. – Торлейв улыбнулся, имея в виду, что для руси это обычное дело. – Сводный есть брат, – Торлейв кивнул на Орлеца, и Бер с любопытством осмотрел его тоже, – от пленницы, гречанки. Есть единокровный брат – Вальга, он старше меня и со своим отцом живет, Асмундом…
– Я его знаю, он летом у нас был. Со всей дружиной.
– И если тебе любопытно, как моя мать – вдова по второму браку, когда жив ее первый муж и живет уже с третьей законной женой, я потом расскажу. – Торлейв ухмыльнулся, зная, что эта чудная сага вызывает много недоумения у людей.
– Еще как любопытно! – серьезно и искренне заверил Бер: он принимал близко к сердцу все, что касается семьи.
Постепенно они перебрали, кто кого знает из общей родни, живущей кто в Киеве или Чернигове, кто в Пскове или Хольмгарде. Бера, рано потерявшего мать, вырастила его бабка Сванхейд, но Эльгу он видел лишь однажды; Торлейв вовсе не знал Сванхейд, но много слышал о ней от Эльги, которая вырастила его. Не говоря об этом прямо, каждый из них вскоре заподозрил, что к Святославу, самому знаменитому родичу, двоюродному брату их обоих, они оба особой любви не питают. Наилучшим общим знакомым у них был Лют Свенельдич; Бер познакомился с ним только минувшим летом, но они очень сблизились за то время, как в Хольмгарде пытались по горячим следам найти убийц Улеба.
Заговорив об этом, они дальше не могли остановиться. Бер еще раз в подробностях рассказал о последнем вечере Улеба, о том, как сам его проводил на встречу с Игморовой братией, откуда тому не суждено было вернуться, как ждал всю короткую летнюю ночь – ровно полгода назад, – как потом отправился искать и нашел три изрубленных тела… Торлейв уже знал все это от Люта, но слушал, ловя каждое слово. Это свидетельство было еще важнее: не считая убийц, Бер последним видел Улеба живым и первым – уже мертвым. Все связанное со смертью Улеба, позабывшееся за последние три месяца, заново оживало в мыслях. Когда Бер упомянул о Правене, Улебовой вдове, Торлейв сперва улыбнулся, потом огорчился; потом подпрыгнул, когда услышал о ее желании пойти на тот свет вслед за мужем:
– Ётуна мать, вы же ей не позволили?
– Нет, конечно, – с серьезным видом успокоил его Бер. – Нам требовался кто-то, кто знает Игморову братию в лицо, так что дать ей умереть было бы глупо.
– Ты, демонио месемврино[32]… – Торлейв нахмурился.
– Ого! – Бер восхитился. – Лют говорил, что ты знаешь по-гречески.
– Лют говорил тебе обо мне?
– Да… когда мы с ним пересчитывали, кто из наших имеет право мстить.
Сказав это, Бер взглянул в глаза Торлейву, стараясь уловить его первое чувство при этом слове, где слились жар огня и звон железа, – месть.
Красивый, щеголеватый, умеющий держаться по-княжески киевский брат понравился Беру, но эта же его красота внушала недоверие. Не слишком ли они там изнежились, кияне, нахватались от греков всякого… Лют упоминал, что Мистина высоко ценит Торлейва сына Хельги, но Бер предпочитал составлять о всяком свое мнение. Сбитые костяшки пальцев, как он уже заметил, засохшая ссадина на переносице говорили о том, что нрава Торлейв неробкого, но все же возня в Карачун – не то, что бой кровной мести, из которого живым выходит только один.
Торлейв слегка переменился в лице, но промолчал.
– Ну? А ты? – все же спросил Бер. – Считаешь ли ты своей обязанностью мстить за своего брата Улеба, или вы там в Киеве согласны, что это дело Святослава? Что ему одному решать, брать за кровь Улеба серебром или кровью убийц?
Торлейв мотнул головой и беззвучно выбранился: сложно было так сразу объяснить, кто что об этом думает. На уме у него была Прияна, и это мешало ему изложить едва знакомому брату, что он думает о Святославе.
– Или ты крещеный и вовсе не желаешь браться за месть? – не без вызова продолжал Бер; Торлейв отметил, что у его нового брата, при всей любезности его повадок, твердый нрав и склонность ломить напрямую. – Я слышал, что крещеные люди отказываются от древних обычаев благородных людей.
– Я крещеный. – Торлейв извлек из-под рубахи золотой крест на цепочке. – Но моего долга это не касается. Кстати, Улеб тоже был христианином.
– Я знаю. Мы так и сказали Правене: они все равно на том свете не встретятся, если она сейчас умрет по доброй воле.
– Она сама крещена и в Киеве ходила в церковь – пока та не сгорела. У нас в Киеве все люди Эльги крестились. Кроме Свенельдича-старшего, но о нем отдельный разговор. Эльга сто́ит, чтобы идти за ней, как за конунгом на поле боя, а боги как-нибудь разберутся. Так что с Правеной? Я ее всю жизнь знаю. – При мысли о сероглазой темнобровой девушке по губам Торлейва скользнула нежная улыбка. – Она всегда у нас из лучших девок была – и красивая, и толковая.
– Она еще и смелая, как богиня Скади. Ты любишь рассказы о драугах[33]?
– Да кто ж не любит!
– Ладно, про это чуть позже. Как стемнеет, сподручнее будет бояться, понимаешь? Ну, а что было в Киеве? Как вы узнали?
