Бабка Перучада когда-то славилась как лучшая во всем гнезде выльница[38], и хотя до смерти своей она успела обучить Дединку далеко не всему, что знала, многое та сумела запомнить.
– выводила она, сидя под оконцем в Добровановой избе, так что снаружи было слышно.
Голос у Дединки был сильный, так что люди останавливались под оконцем, прислушивались, одобрительно качали головами. Попричитав дома, Дединка отправлялась к теткам или иному сродью и там начинала заново:
Горе в ее голосе и слезы были искренни. Ни царства Хазарского, ни кагана и его дом она не могла вообразить, ее мысль, пытаясь идти вперед, упиралась в густой туман. Будущая доля ей виделась хуже всякого «леса темного». Что там за люди? Найдется ли там кто-нибудь, чью речь она поймет? Даже Белобор и его ближики сами не бывали дальше Белой Вежи, об Итиле что-то знали только с чужих слов, и их рассказы о нем уж очень напоминали стариковские сказки о золотых теремах в Занебесье. Люторичи говорили, в Итиле живет немало славян и даже русов, у кагана есть славянская челядь и русские отроки, да и жены из северянского племени и самих люторичей имеются, она сможет с ними столковаться. Но утешало это мало. Знала бы она, – мелькало в мыслях, – для чего Доброван хочет увезти ее из Свинческа домой, не поехала бы с ним. Попросила бы княгиню, чтобы оставила у себя… Перед хазарами даже смоляне казались почти своими. Даже русы – нагляделась на них за три зимы, тоже люди…
При мысли о русах слезы лились быстрее. Уж чего там, в кагановом царстве, не будет, так это светловолосого руса, похожего на красное солнышко…
К исходу третьего дня Дединка почти лишилась голоса и причитала уже немного. Поэтому сразу услышала, когда снаружи, на площадке городца, поднялся какой-то шум: доносился женский визг, испуганные крики. Выглянув вместе с домочадцами наружу, увидела, как в ворота бегут со всех ног ее ятрови – жены Добровановых старших сыновей, и еще парочка баб. Ходили они, как видно, по воду к Оке, пока не стемнело, но возвращались без воды и даже без ведер.
– Нави! Мрецы! Звери лютые! Навья рать! – с изумлением разобрала Дединка в их криках.
Мужики спешно затворяли новые ворота городка. С детства Дединка привыкла видеть открытый проход в старом валу, но, когда вал подновили, сделали более крутым и поставили поверх него тын, навесили и ворота из толстых, обработанных топором дубовых плах. С внутренней стороны имелся засов из целого бревна. Поговаривали, что надо бы ворота оковать железом, но железа на это требовалось много, и еще не собрали нужного количества.
– Божинка! Божинка там осталась! Погоди, не затворяй, Божинка там! – кричала Чадомка, Доброванова старшая ятровь, мечась перед воротами и попадаясь всем под ноги. – Спасите бабу, люди добрые, разорвут ее звери лютые!
Один смелый молодец, Чаенег, бросился бегом наружу; ворота придержали, и через какие-то долгие, наполненные криком мгновения вернулся, неся на закорках бабу, Божинку. Пока та бежала вверх от проруби, поскользнулась, сильно ушибла ногу и не могла идти сама, только сидела на снегу и вопила.
Едва Чаенег со своей ношей проскочил в городец – без шапки, с прилипшими ко лбу взмокшими кудрями, румянцем во всю щеку и вытаращенными глазами, – как воротам затворились, мужики в десяток рук вставили засов. На площадке стоял многоголосый гул, крик, одни спрашивали, что случилось, другие пытались отвечать, сами мало что понимая. Толкались, толпились, одетые кое-как, с накинутыми на плечи кожухами, спешно искали своих – все ли дома? Мужики и парни лезли на боевой ход и рассматривали что-то снаружи, прячась между бревнами.
