Кощеево седло полностью

– А ты тут как оказался? – нетерпеливо спросил князь, – ему казалось, что рассказ варяга длится уже невесть сколько, словно Шимон рассказывает уже целый день.

– Он меня… отпустил, – выдавил Шимон, глядя в сторону. – Чтобы я тебе рассказал о том, что Москва теперь – владение Ходимира. Ну и выкуп чтобы дал за своих воев, вестимо.

Ставко и Владимир вновь переглянулись. Вот и пришла война, княже Владимир Мономах. Вот тебе и нет иных угроз – про родню Всеславлю ты, Мономаше, совсем забыл.

2

Гулко треснуло от мороза в синих вечерних сумерках бревно в стене, и княгиня Витонега Всеславна вздрогнула от неожиданности. И почти тут же укорила себя – что-то ты пуганая стала, княгиня, словно ворона, что от куста шарахается.

Тем не менее, Витонеге было не по себе.

Она давно привыкла к Корьдну (конечно, городец вятичей, уступавший родному Полоцку размерами раз в десять, ещё не стал для ней родным, но и чужачкой, приблудой она себя в нём чувствовать давно перестала), но сейчас, когда муж уехал в полюдье, ей почему-то было не по себе. И ведь не впервой уехал-то, чего бы и бояться? Это в прошлом году надо было бояться, когда он вот так же уехал собирать дани, а её оставил в тягости – непраздной любое неосторожное слово может повредить, любая нечисть одним взглядом… да ещё и война. А теперь – вроде и войны нет, и Гордеславу-Гордяте (так, по отцу Ходимира, они назвали мальчишку, который родился вскоре после возвращения мужа из погони за Ярославичами) уже к полугоду подходит, а только всё равно неуютно как-то.

Конский топот послышался за заволочённым ставней окном, ворвался в дом нежданно, княгиня вскинула голову, вмиг оказался рядом с ней младший брат Ходимира, пятилетний Горивит, названный так по деду, ухватил за подол понёвы, встревоженно глянул в глаза невестки.

– Кто это, мамо? – за те полтора года, которые она прожила в Корьдне, давным-давно оставшийся без матери княжич привык и как-то незаметно стал звать жену старшего брата мамой. Она не возражала, а сам Ходимир только едва заметно посмеивался.

Тревога вдруг стремительно возросла, словно от дурного предчувствия какого-то, сердце гулко заколотилось, отдаваясь эхом в висках, Витонега метнула тревожный взгляд на висящую на воткнутом в матицу упругом шесте колыбель, которую размеренно и привычно качала сонная мамка. Седоволосая голова в простом повое клонится вниз – вот-вот клюнет носом и повалится с тяжёло дубовой укладки, прикрытой медвединой, в опущенных долу руках невестимо на чём держится недовязанное шерстяное копытце с воткнутой в него длинной костяной иглой, выглаженной старческими пальцами за долгую жизнь до блеска, а нога в войлочном, шитом цветной шерстью выступке размеренно ходит вверх-вниз, покачивая колыбель, в которой деловито сопит в обнимку с рожком младень.

Гордеслав.

Гордята.

Мимоходом коснувшись головы Гордяты (льняные волосы княжича спиралью расходились от макушки, а посредине задорно торчал небольшой хохолок), Витонега шагнула к окну и чуть сдвинула ставень. Достало того, чтобы хоть что-то видеть, а в открывшуюся щель резко потянуло морозом.

Пригнув голову, в ворота пролетел всадник – Витонега не поспела разглядеть, кто. Спешился у крыльца, протопотал по гулким от мороза доскам крыльца, скрылся в сенях, и Витонега поспешила затворить ставень – не выстудить бы покой. Мамка от резких движений княгини очнулась от забытья, пожевала губами, повела осознанным, неожиданно ясным взглядом, – а руки уже зашевелились сами собой, продолжая вязку. Княгиня оборотилась к двери, напряжённо ожидая – тревога, которая проснулась ни с того ни с сего при звуке треснувшего бревна, вдруг резко возросла, зазвенело в ушах, гулко забила кровь, словно городское вечевое било.

В дверь опрятно постучали, просунула нос доверенная холопка:

– Матушка-княгиня, гонец до тебя от господина.

«Так и думала! – заполошно метнулась мысль, и княгиня на ставших вдруг мягкими ногах двинулась к двери. И с чего бы? Муж ушёл в обычное полюдье! – А нет, не в обычное!». Новых даней искать ушёл муж!

В горнице было пусто и полутемно, только тлела на стене лучина в светце, выхватывая тусклым светом из сумрака тёсаную стену с висящим на ней щитом. Под щитом этим сидел, нетерпеливо притопывая сапогом по полу, мальчишка, кутался в свиту и наброшенный на плечи короткий полушубок. У порога рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Орлич – полочанин из братней дружины, пришедшей в Корьдно летом.

– Богуш! – ахнула княгиня, роняя свиту с плеча – в терему было прохладно, только от печи тянуло жаром. Витонега вмиг оказалась около лавки. Мальчишка, сделав усилие, вскочил-таки на ноги, и его тут же шатнуло, повело – видно было, что он смертельно устал и замёрз. Орлич подхватил его под локоть, поддержал, не дал упасть, только полушубок свалился с плеча.

– Гой еси, госпожа княгиня, – выговорил Богуш побледневшими губами.

– Что? – еле слышно спросила Витонега, обмирая. Вот сейчас… скажет…