Кощеево седло полностью

– Жив-здоров твой муж, госпожа, – торопливо сказал варяжко, поняв её беспокойство. – Он меня гонцом до тебя прислал.

От души отхлынуло, от сердца отлегло. Витонега прислонилась плечом к дверному косяку, не в силах сделать и шагу, казалось, шагни, и оторвёшься от пола, взлетишь.

– Да пусти ты его, – махнула рукой княгиня, и Орлич мягко позволил мальчишке сесть обратно на лавку. – Ступай. Позови воевод Раха и Мстивоя, да к гридню Баряте пошли кого-нибудь.

Вести наверняка были важными, иначе не стал бы Богуш так скакать через дебри в мороз, и слушать их стоило при вятших, чтобы сразу и посовещаться с ними.

Орлич, согласно кивнув, исчез за дверью.

Княгиня оборотилась – холопка всё ещё стояла на пороге, разинув в удивлении рот. Витонега только повела головой, и девка, вздрогнув, сорвалась с места – кормить-поить гонца, разжигать лучины на светцах. А княгиня шагнула к гонцу:

– Почему Ходимир послал тебя?

– Ему могут понадобиться все… – на щеках мальчишки разгорались неровные красные пятна, мороз отпускал. – Все, кто владеет оружием. Поэтому он выбрал меня.

– Он ввязался в войну? С кем?

– Племянник великого князя… ростовский князь.

– Мономах?!

– Да.

Холопка принесла жбан горячего сбитня, варяжко пил, проливая на свиту пряную сладкую вологу, и от этой своей неопрятности перед лицом княгини красные пятна на его щеках становились ещё больше.

Княгиня гневалась.

Барята Гудимич видел это так же ясно, как в зимний морозный день видно на снегу ворона. Даже за версту видно.

Так и тут.

Зарывается полочанка, многовато на себя берёт. Хотя избежать этого было нельзя. Но пора бы госпоже княгине и научиться уже брать себя в руки.

Война – мужское дело, и мужчине решать, когда и с кем сражаться. И не женщине распоряжаться войскими и государскими делами. Да и хозяин в Корьдне всё-таки князь Ходимир Гордеславич, а не княгиня Витонега Всеславна, пусть даже она и дочь столь великого отца, потомка самого Деда Велеса.

Но выступать и осаживать княгиню сейчас, на глазах у дружины её брата, на людях, ему не хотелось. Не улыбалось заиметь врага в лице жены господина. Ночная кукушка дневную завсегда перекукует, и как бы оно потом не аукнулось… будь он, Барята, молодым воем, как когда-то, плюнул бы на всю осторожность, меч-то, если что, можно и другому князю альбо дедичу к ногам положить. С семьёй сложнее. Намного сложнее. Хотя с иной стороны, даже и гридень всё ж таки не дедич (или как в том Киеве говорят – не боярин), не землёй кормится, не стадами. Тем корень вырвать ещё сложнее.

А только как ни крути, из всей вятшей господы в Корьдне сейчас остался только он – остальные вместе с князем ищут даней где-то около Москвы, у упыря на рогах. И если княгиня не окоротит себя сама…

Барята сжал пальцами край лавки с резным подзором, покрытой звериными шкурами, пальцы заболели. Вот сейчас она начнёт кричать, словно обычная деревенская баба, словно глупая холопка (не хотелось бы разочаровываться в дочери полоцкого князя!), а он оттолкнётся от гладко тёсаной доски, встанет рывком (есть ещё упругость в жилах и мышцах!) и подымет голос, заглушая её крик. Он ощутил на себе взгляды полоцкого и варяжского воевод, они скрестились на нём, словно мечевые клинки. А дадут тебе голос-то возвысить, гриде? Сколько там в Корьдне дружины Ходимировой есть? Полсотни? Вряд ли больше. А дружина Рогволода (полочане, лютичи, варяги, свеи), хоть и расползлась на зиму по окрестным починкам и вёскам (иначе всю эту четырёхсотенную ораву было бы в Корьдне просто не прокормить, столица Ходимира – не Киев и даже не Полоцк), а только не меньше полусотни рогволожичей и сейчас в детинце живут на княжьих харчах. И встань сейчас в Корьдне усобица – что будет?

Словно в ответ на мысли Баряты княгиня выпрямилась и выпустила из зубов прикушенный краешек губы, загоняя гнев куда-то в глубину, словно завязывая в глухой мешок.

Грозы не будет, – понял Барята с облегчением и разжал пальцы, выпуская край лавки.

Витонега слушала Богуша, и в душе её подымалась буря. Её так и распирало изнутри, казалось, стоит ей открыть рот, чтобы сказать только слово, и изо рта вырвется крик, злой и разгневанный, и она начнёт кричать, некрасиво искривив рот и сбив набок повой, как баба-простолюдинка, которая ссорится с непутёвым мужем.

Нельзя.

Она княгиня, ей невместно.

Против воли она закусила губу, про себя моля богов, чтобы ничем, опричь этого не выдать своего гнева.

Как это у мужиков просто – взять, да и ввязаться в драку с соседним князем. Мимоходом. Мало того – с племянником великого князя! А потом – пришли ему дружину на помощь.

И в этот миг она поймала на себе холодный взгляд гридня Баряты. Он глядел так, словно ждал, когда гнев, наконец, вырвется из неё криком, словно жаждал, чтобы она, чужачка, кривичанка, полочанка, дочь оборотня, праправнучка Вероотступника, опозорила себя глупым надрывным криком. Ээээ, нет, гриде, не будет того!