— Следующий! — приказала Василиса.
В этот раз вышел высокий и чернявый молодец с чалмой на голове и глазами синими, как вечернее небо. Волос черный, сам смугл, но от взгляда тех глаз дух захватывало.
— Сивый жеребец во все царство ржет! — сказала ему Василиса.
В толпе снова рассмеялись, пока до последних зевак не дошло, что это не оскорбление прозвучало, а и есть загадка.
Молодец постоял, подумал, только головой покачал.
— У тебя будет еще одна попытка, но уже завтра, — сказала Василиса. Видать, гость из страны далекой чем-то тронул ее сердце. — Может, ты ответишь, молодец? — спросила она и посмотрела на Кощега.
Тот хмыкнул.
— Было бы что отвечать, девица, — и проговорил скороговоркой: — Гром гремит, гроза трясется, петух на курице несется.
Снова кто-то в толпе будто мерин заржал.
— Вот! — Кощег указал в сторону хохочущего парня с рыжими кудрями.
Василиса нахмурилась и даже ножкой топнула.
— Может, выйдешь сюда?
Кощег покачал головой.
— Не серчай, царевна, но я пока не выбрал ради кого готов проститься со свободой молодецкой. Коли хочешь мне загадку загадать, говори так, я отвечу.
— Дерево мировое упало и нынче на земле лежит, но не мертво оно, растет, цветет. Что это?
— Река, конечно, — ответил Кощег, ни на миг не задумавшись, и, поклонившись, пошел восвояси.
Василиса нашла взглядом Злату, та лишь руками развела и поспешила за новым знакомцем.
— Кощег!
Тот и не думал никуда уходить. Стоял и ждал ее в десятке шагов от шатра с жар-птицами.
— Если прочие царевны испытывают женихов похоже, я, признаться, буду разочарован.
Злата руки в боки уперла и ножкой топнула, совсем как недавно Василиса.
— А ты, значит, такой особенный⁈ Все испытания для тебя — что орешки? — возмутилась она.
Кощег повел плечом.
— А вот, — Злата ухватила его за рукав и потянула. Кощег повернулся в нужную ей сторону. Злата рукой махнула. — Гляди! Видишь терем высокий? — там в оконце у самой крыши сидела Любава. — Кто из женихов доскочит и в уста сахарные царевну поцелует, тот и назовет ее своей суженой.
— Пойдем-посмотрим, — ответил Кощег.
Когда подошли, аккурат выпала очередь пытать судьбу усатому чужестранцу, о котором сестрица рассказывала. Как там его? Элод? Злата уж и не помнила. Статный витязь и… пожалуй, красивый, пусть сама Злата не хотела бы такого себе в мужья. Она вообще замуж не собиралась.
Отъехал молодец подальше, разгорячил коня и дал рыскача. Взвился конь ввысь, всего бревна до оконца заветного не дотянул.
— Сдается мне, царевна не столько всадника, сколько коня его испытывает, — проронил Кощег. — Но… — он усмехнулся. — Отчего бы не похвастать удалью? Кляча мой иных не хуже.
Взлетел он на коня, ударил в бока. Понесся тот черной молнией, у Златы же сердце защемило. Вот копыта высекли искры из каменной мостовой. Вот помчался конь по стене терема будто по земле. И сомневаться не приходилось, что оконца Любавы он достигнет, а значит…
Злата расслышала как вскрикнула сестрица, словно в миг рядом с ней очутилась. Не доскакал черный конь того же бревна, что и чужестранец, на дыбы взвился, развернулся на задних ногах да прыгнул высоко-высоко, струной вытянулся. И сига не прошло встал рядом со Златой. Кощег слетел с седла, подбоченился, на нее с хитрой искрой в глазах посмотрел, усмехнулся и молвил:
— Неужто и остальные не выдумали ничего более интересного, чем песню сложить али рассмешить?
Злата губу прикусила. Именно такие испытания придумывали Гордея и Забава.
— Когда я стану женихов перебирать, уж точно иное испытание придумаю, — бросила она. — Будут претенденты со мной самой биться на ристалище. Не сомневайся, легко не дамся!
— Верю! — Кощег протянул в ее сторону раскрытые ладони. — Не сердись на меня, душа-девица. К тому ж ни к чему тебе скоморошеством заниматься. То царевны дурят, однако царям многое дозволено, — голос его изменился, глуше став, — пусть и не всем.
— С чего ж мне так дурить не дозволено? — поинтересовалась Злата. — Кто я по-твоему?
— Боярская дочь аль воеводская. Все во дворце царском знаешь, со многими знакома, наверняка и с царевнами дружишь, иначе не обижалась бы на мои слова. Да только ума и смелости в тебе побольше.
Злата собралась ответить, но не успела. Запели трубы, возвещая приход на двор царя-батюшки.
— А вот и тот, к кому я с вестью направлялся, — заметил Кощег и, сунув Злате повод своего коня, пошел вперед, не обращая ни на кого внимания.
Стража, может, и хотела не пустить наглеца, но замерли дружинники, даже шага в сторону Кощега не сделав. Да и сам царь Горон с лица спал и за грудь схватился.
— Ты⁈ — прохрипел он.
— Я, — произнес Кощег вроде и голоса не возвышая, но так, что все услышали. Гомон и разговоры вмиг стихли, обрушалась на царский двор мертвая тишина. — Чего же ты, царь Горон, слова не держишь?
— Никогда не давал я слова ни тебе, ни хозяину твоему! — вскричал царь, да только голос его дал изрядного петуха.