Человечка провела рукой по голове волчонка. Пальцами в шерсть зарылась, даря ласку, какой не должен знать зверь лестной. От нанесенного оскорбления взвыла волчица, в сторону обидчицы дернулась и застыла, не успев добежать.
Щелчок. Еще и еще один. Целая трель щелчков.
Волки звуки эти лязганьем зубов производили, человечка же пальцами щелкала. Выходило чудно, но удивительно похоже. Только… Откуда бы двуножке знать то, о чем лишь волкам ведомо?
— Не враг я тебе, — произнесла человечка тонким голосом, противным уху волчьему, но завораживающим. — Пусть и за ответом пришла.
Волчица лязгнула зубами, оскалилась, тявкнула.
Снова щелчок, еще и еще.
— Ничего плохого детям твоим я не сделаю, — сказала человечка как ни в чем не бывало. А ведь любому двуногому следовало бежать, видя оскаленного волка, уши прижавшего и присевшего будто для прыжка.
Щелчок…
Нет. Не побежит. И уже совсем не сомневалась волчица в том, что знает двуножка эта ее понимание в языке человечьем и в каждом слове, произнесенном.
— Хочу знать, зачем средь лета собралась стая. Отчего помогать нелюдю мертвому стали?
— Пришлось, — первое человеческое слово далось волчице с трудом, она затявкала, морду лапой потирая, и наконец легла на бок. Уж раз разговор меж ними все ж таки состоялся, то бесполезно скалиться: тот, с кем беседы ведешь, едой больше не является, ровня он. — Было у меня шестеро волчат, да лишь трое осталось, — зато дальше человечья речь полилась, как надо, неудобств не доставляя. — Изловил нелюдь-проклятый, и не у меня одной, у каждой волчицы уволок хоть одного. Сказал, псарню сделает. Потребовал вынюхать человечка черного, возле озера часто появлявшегося, а затем нелюдя позвать да следить, что б не удрал. Ты откель знак секретный наш знаешь? — выпалила она главное, о чем вызнать хотела.
Человечка села рядом с ней. Через ее вытянутые ноги принялись прыгать волчата.
— Волколаки обучили. Я в их стае жила в отрочестве.
Волчица аж зубами лязгнула. Не бывало такого раньше, чтобы самки людские промеж волков ходили. Только чуяла она: не врет человечка, запах от нее ровный шел, без выплесков страха или неуверенности.
— А щенков ваших нелюдь ведь там же держит, куда потащил и пленника, — заметила человечка словно не волчице говорила, а себе самой или вовсе просто так ветер словесами нагоняла. Так птицы поют — не для слушателей. Но важное волчица поняла: хотела человечка помочь своему спутнику, а через это, возможно, и волкам детей выручить удастся.
— Есть у него землянка, — сказала она. — Только нам туда хода нет. Ловушки. Их лишь руками отворить можно. В стае же ни одного волколака не народилось, чужих звать — бежать далече, дети подрастут, забудут семью, не выучатся.
— Есть у вас руки теперича, — пообещала человечка.
— Зубы в плоти мертвой увязают, горьки соки, ядовитые.
— Мне бы друга своего освободить, а уж там нелюдя-проклятого одолеем. Но мне нужен проводник с нюхом острым и чутьем на опасность.
— Я пойду с тобой, девонька, — послышалось из логова. Старый Вук в том спал. Не любил он дня светлого, предпочитая ночь под луною коротать. В том же, что слышал он каждое слово, сомневаться не приходилось.
Человечка при звуках чужого голоса даже не обернулась и не вздрогнула.
— Выйди, покажись.
И белый волк не отказал. Вылез из логова: огромный, мощный, все еще сохранивший силу звериную, а более той — опыт.
— Что? — спросил он густым низким голосом. — Подхожу тебе, девонька?
Человечка кивнула.
— И я пойду! — пропищал черный волчонок будто его слепень под хвост ужалил. Волчица не выдержала, влепила по тому самому месту лапой.
Вышли ночью. Благо луна ярко светила, почти полная, а в низине возле рябинки выросло много плакун-травы — первейшего средства для варки зелья ночного зрения. Именно им и занималась Злата все время, оставшееся до заката.
«Луна… — Злата посмотрела на нее и хмыкнула. Еще несколько дней назад, когда по гати через болото шли, сопровождал их месяц. — Впрочем, чего только ни бывает в царстве Тридевятом».
Так-то она ни разу не видела, из царских палат на небо глядучи, чтобы звезды промеж себя в салки играли. Выходило, все, людям о мироздании известное, теряло здесь всякое значение.
«Ну хоть солнце не встает на закате — и то хлеб», — решила Злата, нанесла на веки снадобье и повернулась к волку, залегшему в тени еловой лапы так, что, не обострись зрение многократно, она в жизни его не разглядела:
— Веди.
Белый удивленно тявкнул, встал и потрусил меж близко стоящих стволов.
В первую ловушку он же и угодил. Упали с ветки силки, опутали, сжиматься стали, да Злата начеку была: подскочила, меч из ножен вынув, путы разрезала.
Со второй ловушкой уже ей самой не повезло. Волк вовремя на нее сзади прыгнул, наземь свалив. Только просвистело вверху бревно.
А потом шли спокойно, все ловушки замечая за несколько шагов. Волчьи ямы Злата помечала специальной пахучей жидкостью: идущая следом стая такие закапывала. В капканы тыкала корягами да палками, обезвреживая. Приспособления похитрее ломала. Волк ни слова не говорил, словно не умел, но следил внимательно.