Вскоре огонек костра вдалеке виднеться стал. Злате он слишком уж ярким показался.
— Дальше ловушек нет и не будет, — прошептал волк. — Можно идти спокойно, девонька, да только…
— Значит пойдем, — сказала она, доставая из котомки чистую тряпицу и вокруг глаз обматывая. Больно жегся свет яркий. Понимала теперь Злата зверей лесных, не приближавшихся к огню. — Веди.
Волк встал так, чтобы могла она ухватить его за загривок. Так дальше и двинулись.
Костер действительно горел ярче, чем любой другой, не красным, а зеленоватым пламенем, иногда с синими язычками. Все потому, что Симаргл немертвых чудищ не жаловал. Особливо тех, которые некогда людьми были да переродились в жуть жуткую. Кощег сидел к стволу привязанный. Не веревками, а чем-то липким и гадким. Вот если бы существовал паук, способный ткать паутину, в которой человек сумел бы запутаться, как муха, и в ней пропасть — самое оно было бы.
Водились ли такие в лесу близ кощеева замка? Да, пожалуй, могли обитать. Правда, сам Кощег их пока не встречал, но мало ли о чем он имел немного понятия? А вот Подкову он знал давно и понимал, что слишком тот прямолинеен. Не способен договориться все равно с кем: хоть со зверушкой лесной, хоть с чудо-юдом. Потому даже если Кощега связала паутина, то Подкова собрал ее по веткам или как-то украл, но точно с паучихой не договорился. Значит, травить огромным пауком не станет — уже хлеб.
В темноте где-то очень близко плакали в клетках волчата. Не требовалось волчий язык знать для понимания, о чем просили. На волю хотели, к мамкам. Да только кто ж выпустит? Уж точно не этот злыдень бесчувственный. Снова Подкова решил псарню завести. Не впервые и, наверняка, снова безуспешно. Видел некогда богатырь как псари с собаками управляются, может и сам с такой на охоту ходил, помнил каково оно и повторить собирался. Только выродился, утратил то самое теплое-родовое, что заставляет тянуться к живому незлому человеку всякую лесную тварь. Даже из тех, кто опасен по собственной природе.
— Замучаешь же, — сказал Кощег.
— Тебя? — Подкова перестал пыриться в костер немигающими зенками и обернулся к пленнику. — Непременно, да не до смерти. Так… спесь выбью.
— Да я не про себя, — по крайней мере говорил Кощег спокойно и совсем чуть устало.
Последнее и понятно: устал он преизрядно и не столько телом, сколько душой. Переход больно долгим получился, еще и не один шел. И дело вовсе не в том, что приходилось за душой-девицей приглядывать, вовсе нет. Злата не донимала его нисколько, не задерживала, не капризничала, была, скорее, помощницей и товарищем верным из тех, кто спину прикрыть может. Но именно это бередило в сердце давно умолкшие струны. Ту самую душу, о наличии которой Кощег успел позабыть. Неважно ему было ее наличие совсем и давно. Ему и так жилось хорошо: в глуши лесной скукой маяться не приходилось. Дел всегда найдется больше, чем способен сдюжить. А сдюжить-то надо: не хочется подвести того, кем здесь поставлен, да и чужое доверие дорогого стоит. Лес же живой и сам собою, и теми, кто в нем прижился. Прижились же самые разные, иногда друг с другом плохо уживающиеся. Нельзя оставить их без помощи-присмотра.
«Зря я не трогал Подкову», — думал Кощег.
И не упомнить сколько их дороги пересекались, а всякий раз, одержав верх над богатырем или избежав его ловушек, Кощег просто уходил. Себе врал будто замарать руки противно. А на самом деле хотел иметь перед глазами образец того, в кого ни в коем случае превратиться не желает. Уж лучше до срока в Навь уйти, чем таким стать. Но…
Стоило уже убить неживого богатыря окончательно. Устранил бы эту проблему давно, лесные обитатели сказали бы спасибо все до единого. Да Кощег и собирался ведь: еще годков пять назад, когда умучил тот в очередной раз волчат до смерти, а до этого — десять. Только сам Подкова, будто чуя, утопывал подальше в чащобу, где пережидал его гнев, а вернее, когда какое-нибудь новое дело появится, завладеет Кощегом без остатка, и о нем попросту забудут.
Может, действительно чуял: Подкова, человечность растеряв, кое-что приобрел. Слух острый, ночное зрение, силищу и выносливость, нечувствительность к боли. То самое бессмертие, каковое хуже любого проклятия, когда вроде и понимаешь, что должен испытывать, а сам ощутить не в состоянии. Не существовало более для Подковы ни запахов, ни вкуса. Не осознавал он что тепло, а что холодно. Смеяться разучился.
Ну и стоила такая не-жизнь хоть чего-нибудь? Кощег точно не дал бы за подобное существование ни комка грязи болотной. Да и Подкова, вероятно, временами задумывался о том же самом раз время от времени воровал волчат и пытался привязать их к себе.
— А кого? — спросил Подкова.
— Детей верни.
— Гха… — Подкова обрушил на толстую корягу кулак, разворотив ту в щепки, затем щепки собрал и костер подкормил. Огонь зашипел на него похлеще гадюки, отпрянул, а затем укусить попробовал, да богатырь быстро руку убрал. — Как бы не так. Будет у меня собственная стая.
— Не будет, — предрек Кощег. — Ты ведь пытался уже, только зря волчат загубил.