Она спрыснула из двух бутылок то, что осталось от наполовину испарившегося Водяного, потом накапала несколько капель из бутылки Лешего.
Водяной чихнул и сел.
— Что это я весь в облепихе? — спросил он. — Ты же знаешь, старая, что я облепиху терпеть не могу. А ты, Русалка, что тут делаешь? Шла бы свои механизмы чистить. Мне сейчас сон приснился, что у тебя вместо носа винт, вместо рта — шайба, а вместо ушей — шестерёнки, причём вращающиеся.
— И зачем мы тебя, паразита, оживляли! — обрадованно закричала Русалка. — Ах ты изверг безмозглый, тиной отравленный!
И она нежно обняла Водяного. Все радовались их примирению, а Кощей отвёл Лёшку в сторонку и спросил:
— По секрету, если можно. Когда вы нас всех в убийцы записывали, то сказали, что Бэзил вне подозрений. Хотя у него и мотив, и возможность для убийства были. Почему? Он что, ваш тайный агент?
— Да нет, — отмахнулся Лёшка. — Какой там агент. Просто он мне дал честное слово, что не убивал.
— И всё? — поразился Кощей.
— А разве этого мало? — спросил Лёшка.
Шёл снег. Он это делал давно и прекращать, похоже, не собирался. Было ещё совсем рано и темно. Сердито шевеля рогами, из парка выползали заспанные троллейбусы. Привидения, возвращающиеся с ночной смены, сталкивались друг с другом в пелене снегопада. Пролетела на метле запоздавшая ведьма, чуть не врезалась в телебашню. Видимость была плохая, машины ехали с включёнными фарами, а у привидений и ведьм фар не было, и они всё время на что-нибудь натыкались. От этого у них иногда бывали неприятности с милиционером Алёшиным из дорожно-транспортной службы. Алёшин верил в ведьм и привидения и всегда их штрафовал за нарушение чего-нибудь. Остальные в потусторонние силы не верили и не приставали. Поэтому все привидения в городе очень не любили милиционера Алёшина. Но уважали.
Словом, начинался самый обычный день.
— Бах-бабах!
Папа в ужасе отпрянул от уроненного им стула и угодил локтем в кастрюлю, стоявшую на плите. Кастрюля, повинуясь закону всемирного тяготения, устремилась вниз, папа поддал её тапком и подхватил уже у самого пола. Но крышка всё-таки свалилась и весело забренчала:
— Блям-блям-блям!
«Пора вставать», — подумала бабушка и проснулась. Она каждое утро пробуждалась от какого-нибудь папиного «бабаха». Папа поднимался на работу раньше всех и тихо, чтоб никого не побеспокоить, прокрадывался на кухню. Кухня была маленькая, а папа большой. Поэтому папа в ней не помещался и обязательно натыкался на что-нибудь увесистое. Оно падало с громким «бабахом», и это был сигнал для бабушки, что пора всех будить, кормить, одевать и выпихивать из дому. Тридцать-сорок минут в доме царил бедлам с вырыванием друг у друга носков и швырянием стаканов и портфелей. Потом наступала благословенная тишина: папа убегал на работу, мама — на лекции, близнецы Ева и Антон — в школу. У бабушки оставалось несколько минут покоя до пробуждения Митяя.
Митяй был исключительно порядочный человек одиннадцати месяцев от роду. Его порядочность заключалась в том, что с самого рождения он по ночам спал, а не орал, как большинство младенцев. За это его глубоко уважала вся семья. Потому что больше Митяя уважать было не за что. Остальные его таланты — умение засунуть за плинтус мамину серёжку, проглотить железный болтик и разорвать на четыре длинные полоски Евину контрольную по алгебре — популярностью не пользовались.
Пока в доме бушевала утренняя неразбериха, всё падало, гремело и орало, Митяй из вредности спал. Едва только наступила тишина и бабушка расслабилась, Митяй из вредности проснулся. Он выполз из кровати и на четвереньках пошлёпал на кухню. Он вообще-то умел ходить и на двух ногах, но на четырёх получалось быстрее и устойчивее.
— Дай! — сказал Митяй, заглядывая в кухню. Он умел говорить только три слова: «дай», «мама» и «бух», а больше учить не хотел, потому что очень лихо обходился этими тремя. Остальные слова русского языка были явно лишние. После некоторых диктантов близнецы были готовы с ним согласиться.
Бабушка встала, чтобы положить кашу в Митяеву тарелочку… и тут раздался звонок.
— Бух, — сообщил Митяй, на случай, если бабушка не расслышала. Но бабушка уже побежала открывать, боясь, что кто-то из детей забыл какую-нибудь тетрадку.
На пороге стояла соседка тётя Олечка с кошкой на руках.
— Представляете, какой ужас, — сказала она. — Пришла телеграмма, Милочка сломала руку и совершенно беспомощна. Я еду за ней ухаживать. Нельзя ли оставить у вас кошку до вторника? Во вторник приедет Анечка, и я вернусь домой.
Милочкой звали сестру тёти Олечки, она жила в Челябинске, а Анечка была племянница, она училась в Москве в университете.
— Конечно, оставляйте, — махнула рукой бабушка. — Нас тут много, одним больше, одним меньше… Чем её кормить?
