Кошки говорят «мяу» полностью

Зверь приоткрыл пасть, раздвинув усатые губы, снова показав невероятные, страшные клыки, на которых, вспыхивая красными искрами — отблесками горящего наверху диска — сверкали капельки слюны, и… Откуда-то изнутри мой хребет обдало леденящим холодом, так что позвонки, казалось, примерзли друг к другу и гибкий позвоночник превратился в твердую сосульку.

Не знаю, сколько децибел было в этом «Мя-я-я-у», но это было «Мя-я-я-у»…

Я понял, что Рыжая сейчас закричит, завопит во всю силу своих легких — издаст этот противный истерический женский вопль, который всегда так неприятно режет слух, но который сейчас, после оглушившего барабанные перепонки и сковавшего мертвым холодом мой хребет «Мя-я-я-у», будет для меня не громче и не важнее комариного писка… Я стал ждать этого крика и ждать… конца, лишь моля Бога, чтобы он был быстрым, но прекрасно зная, что быстрым он не будет. Зверь не испортит себе Игру, не повторит своей ошибки с Ковбоем. Теперь он правильно рассчитает свою жуткую силу и как следует растянет свою серьезную забаву. Сейчас… Через долю секунды Рыжая заорет, и забава — начнется. Вместо этого…

— Скажи стишок, — прошептала она сзади.

Все, устало подумал я, она спятила… Она рехнулась, просто сошла с ума, и… Слава Богу. Нет лучшей защиты от боли, чем безумие, ну почему же ко мне не пришло это избавление, почему у меня не поехала крыша? Почему всем всегда везет, а мне?.. Почему-почему-почему-поче…

— Ну, скажи стишок, ну, пожалуйста, — зашептала она, опять впившись ногтями мне в руку. — Ну, я прошу, мне очень страшно, мне нужен стишок, ну скажи, скажи про рыжую блядь, а не то я сойду с ума, ну пожалуйста… Идет?

Сумасшедшие никогда не говорят, что они могут сойти с ума. Для сумасшедших неприемлема сама мысль о сумасшествии, применительно к ним самим. Впрочем, я не психиатр. Но она не сошла с ума. А может, сошла, и… вместе со мной. А если я тоже рехнулся, если кто-то услышал мои жалобные причитания и любезно сдвинул мне «крышу», то что я теряю? Стишок? На здоровье…

— Идет, — прошептал я в ответ, не поворачиваясь к ней, а лишь слегка откинув назад голову, чтобы ей было слышно. — Идет… рыжая блядь по дорожке. У нее… — хватка ее пальцев, обхвативших мою руку, слегка ослабла, — заплетаются ножки, — странно, но мне почему-то стало как-то полегче. — Оттого спотыкаясь, идет, что ее кто-то классно е…

Договорить я не успел. Зверь быстро повернул голову в нашу сторону, мгновенно развернулся на всех четырех лапах, мягко и совершенно бесшумно, хотя сделать это бесшумно при его размерах было невозможно, но он сделал это, и…

Опять сел, обвив колоссальным хвостом передние лапы (каждая — толще телеграфного столба, ей Богу, толще), глядя куда-то поверх наших голов, куда-то — на уровне своей головы, возвышавшейся над нами метров на… не знаю, на сколько — все пропорции в этом мире давно перепутались у меня в голове.

— О, Господи, — услыхал я за собой тихий хриплый шепот Рыжей. — Госсссподии…

Зверь не мог ее услышать на таком расстоянии — даже я с трудом расслышал ее сдавленный шепот, хотя ее губы почти касались моего затылка, — но…

Он услышал.

Его огромное правое ухо отвелось назад, из передних лап чуть выдвинулись острые кончики громадных когтей и зарылись в красный песок, а конец хвоста — этой невероятно огромной и гибкой змеюги, одного взмаха которой хватило бы, чтобы вышибить дух из двадцати или ста таких, как мы с Рыжей, — стал мерно покачиваться вверх и вниз и из стороны в сторону…

Неужели какая-нибудь мышь, подыхающая в когтях кошки, понимает, какая красота сейчас прикончит ее, играючи оборвет ее жалкую жизнь? Неужели и ее инстинкт самосохранения, ее инстинкт жизни — сильней которого нет ничего в каждой живущей твари — тоже отступает перед этой жуткой, невыразимой никакими словами и никакими мыслями красотой, как отступил он во мне, внутри меня, став чем-то, не то чтобы ненужным, но второстепенным, не главным…

Инстинкт жизни вопил от страха в каждой частичке моего тела, в каждом нерве, в каждой клеточке издерганного, измученного мозга, но что-то внутри меня если и не заткнуло эти вопли, то заглушило их, отодвинуло куда-то, чтобы они не мешали восхищаться потрясающей красотой этого сидящего передо мной… громадного воплощения силы и грации, этого совершенства…

Что-то физически толкнуло меня вперед, заставило сделать несколько заплетающихся шагов по направлению к Зверю, задрало мою голову вверх

(… уткнулся взглядом в основания его лап, грудь и шею, каким-то краем сознания понимая, что мне нельзя смотреть в его глаза)

свело судорогой глотку и стало выдавливать из нее…

— Кк-х-то ты? — хрипло выдавил я. — Кто? — невыносимо трудно далось лишь первое слово, а потом слова стали вырываться все легче и легче, словно они давно уже и искали выход, и надо было пробить лишь первую брешь в сдерживающем их барьере, а дальше…