— Ты есть!.. Я всегда знал, что ты — ЕСТЬ! И Ты меня убьешь… Ты должен убивать, я знаю, так надо! Я отдам тебе всего себя, все, что хочешь но… Тебе это не нужно. Тебе не нужно ничего, вообще НИЧЕГО, ты просто ЕСТЬ, и… Спасибо, что ты ЕСТЬ, что ты дал мне… Дал увидеть ТЕБЯ! А теперь… Кончай со мной, но… Только скажи, кто ты ЕСТЬ, и кто — я, скажи, ну пожалуйста, скажи, а потом покончи со мной, потом прикончи меня, я приму это, как… как есть, как надо… Зачем жить таким, как я, если есть ТЫ, если увидел ТЕБЯ, только скажи, кто ТЫ, потому что я… хочу быть с ТОБОЙ, хочу быть ТОБОЙ, хочу… Только скажи, слышишь, я хочу знать! Я могу, я должен знать… Ккхтооо ТЫЫЫыыыы…
Мой голос сдох, как велосипедная камера, из которой выпустили последние остатки воздуха, иссяк, и я сам иссяк, как сдувшийся шарик, и мне стало все равно, все — все равно, даже то, что Зверь вдруг быстро опустил голову (позади меня все-таки раздался истошный, истерический вопль Рыжей, цепляясь за меня, она сползла на песок, но мне было все равно), и прямо передо мной
(возникли?… появились?.. очутились?..)
были его глаза.
Огромные, круглые, желтоватые с зелеными крапинками фонари, светящиеся ровным, холодным и каким-то яростным светом, а середину каждого прорезал громадный (вертикальный эллипс) зрачок, черный, как…
Нет такого слова, нет такого цвета, нет и не может быть вообще ничего такого, с чем можно было сравнить эти ромбовидные, с обтекаемыми углами, черные… колодцы. Я знал, что в них нельзя смотреть, знал, не зная, откуда я знаю это, и все равно, прикрыв глаза в жалкой инстинктивной попытке уберечься от
(… от чего? От силы, которая отнимет у тебя жалкое трепыхание твоей жизни, просто играючи, даже не заметив того?..)
вплотную подобравшейся смерти, заглянул в один из черных сгустков темноты, которая не была темнотой, которая была… в которой было… было…
ВСЁ.
… Темнота и Свет… Жар и Холод… Любовь и Ненависть… Равнодушие и Отчаяние… Нежность и Злоба… Убийца и Жертва… Сама Жизнь и Сама Смерть…
Все то, что существует и ЕСТЬ по отдельности и никогда не может соединиться, слиться в одно, существовало, БЫЛО там вместе, было одним единым сгустком, одним единым потоком, одной неделимой сутью и…
Все мое сознание, каждая клеточка всех живых нервных окончаний, каждый участочек живой плоти — стали рваться прочь от этого, как маленький издыхающий зверек до последнего мгновения вырывается из пасти жрущего его зверя побольше. А что-то внутри меня, в самой глубине какого-то колодца, отдаленно похожего на…
(на черный зрачок Зверя, как похожа на сверкающую лавину огромного водопада маленькая капелька моросящего дождя…)
Это что-то стало робко, боязливо и неудержимо стремиться в прямо противоположную сторону, прямо к… ЖЕРЛУ этой страшной, отталкивающей и зазывающей БЕЗДНЫ.
Словно в насмешку меня заставляли сделать то, на что я давным-давно не был способен, заставляли выбирать, но не между жизнью и смертью (смерть была неизбежной, что бы я ни выбрал), а между смертью и чем-то, таким же страшным и непостижимым, как смерть.
Невозможность сделать какой-то выбор и невозможность не сделать его причиняли такую тупую, режущую боль и вызывали такую безысходную, словно сверлящую какой-то садистской бормашиной тоску, что…
Когда я краешком глаза увидел, как громадная лапа приподнялась и двинулась ко мне, я даже испытал что-то, вроде облегчения — ко мне двинулась смерть, может быть, мучительная и жуткая, но
(мы тебя не больно зарежем?.. Хрена лысого…)
она избавит меня от этого мучения.
Лапа с глубоко втянутыми когтями зависла надо мной, сбоку от меня, повернулась, из-под огромных, розоватых и неправдоподобно нежных
(не может эта нежная, розоватая кожица выдерживать такой вес, ЕГО вес, не может…)
подушек на мгновение высунулись острия когтей, и на каждом вспыхнули тусклые красноватые искры — отблески горящего над нами медно-красным огнем диска… Я зажмурился.
Меня что-то мягко коснулось…
Что-то знакомое… Что-то близкое, родное и чужое…
Мягкая кошачья лапка — это высшее проявление нежности и ласки, на которое только способен маленький Зверь, не прирученный, неизменный, много веков живущий…
