И совсем не стеснялся, когда мы выбрались на берег (она так и не отпускала моего скользкого от воды плеча), своего худого мальчишеского тела и своего начинавшего набухать, а потом и здорово набухшего конца. Правда, почему-то
Но ни капельки не боялся того, что сейчас должно было случиться у нас, что уже начиналось и продолжалось и происходило прямо у самой воды, на жесткой гальке, что превращало мой конец в твердый прут и заставляло что-то между ее ног, что-то мягкое и ласковое, раскрываться — медленно, нежно и… жадно.
Российский Поэт — тот самый, который высказывался про «Танго в Париже», — на заре перестройки нанесший дружественно-снисходительный визит в Соединенные Штаты, и как я уже говорил, с присущей всем поэтам откровенностью и характерным (не только для поэтов) чувством славянского превосходства заявил, что у нас, в России, нет такого понятия — заниматься любовью. (Слава Богу, что хоть отменил понятие, а не
Есть мнение (против таких перлов ревнители Великого и Могучего почему-то не восстают), что первую палку мужик запоминает на всю жизнь. По-моему, это чушь, а вернее, жалкая попытка придать какую-то лишнюю прелесть тому, что ни в какой
Его я запомнил. Наверное, потому что много позже, лениво вспоминая про него, вдруг запоздало и страшно испугался, сообразив, что никогда не подходил так близко к смерти, никогда не был у
Что тогда вытолкнуло меня из воды, когда инстинкт самосохранения задремал на своем посту? Что заставило вынырнуть, когда выныривать
Кто знает…
Что-что? Пить надо меньше, вот что — как говорит моя жена почти во всех случаях жизни и при любой погоде.
— Когда ты говоришь про… Ну, про разное — работу свою, жену, там, или вообще… Получается как-то очень равнодушно. Как-то
— Усы? — не понял я. — Зачем?
— Ну, может… Может, ты кое в чем и похож на него, — она скосила глаза на фотографию.
— Это комплимент? — спросил я. — Или приговор?
— Это — намек, — сказала она.
— На что?
— На то, что рядом с тобой — чужая жена… Что она хочет, а ты — как со своей лежишь.
— Разреши искупить? — я положил руку ей на живот и стал медленно двигать вниз, к рыжему треугольнику. — И загладить?
— Разрешаю… — ее ладонь тоже легла мне на брюхо и двинулась вниз к
Ее рука добралась до цели быстрее моей. И завелась она, как обычно, быстрее — она всегда заводилась с пол оборота (и почти так же быстро остывала). Но она умела ждать меня, не сбрасывая обороты и ничего не теряя, и… Какие, в жопу, первые любви, какие, на хрен, разговоры, лишь бы… Лишь бы надеть ее
На третий день этого блядско-семейного карнавала я съездил за Котом.
Когда я приехал домой, купив ему по дороге кошачьих консервов, Кот сидел в переноске и не сразу вышел оттуда — встречать блудного папочку. Я предложил ему поехать к Рыжей, расписал все ждущие его там удобства, сообщил, что кроме консервов, Рыжая купила ему сырую телятину, и он дал свое милостивое согласие — неторопливо умылся и с важным видом опять забрался в переноску. На улице и в метро он вел себя спокойно, даже не зашипел в вагоне на маленькую девчушку, протянувшую ручонку к дверце переноски, и с холодным равнодушием выслушивал уважительные комментарии пассажиров: «Красавец… Сибиряк… Да нет, русская голубая…».
Он не был «сибиряком» и уж тем более «русским-голубым». Породой он был примерно, как его хозяин, но его скрещение ген оказалось более удачным — достаточно посмотреть на нас обоих. Меня во всяком случае никто не называет «красавцем» и уж тем более, «сибиряком». Да, я и не претендую…
Когда я открывал дверь ключом, который дала мне Рыжая, Кот, как мне показалось, глянул на меня с некоторым уважением.
