Тот, кого Фиолет обозвал «Дураком», а это была женщина Сирень, сидела в своём служебных апартаментах и пила фиолетовый душистый чай. Его доставляли с континента людей с золотыми по цвету лицами. Он заметно отличался от того чая, что пили люди простые. Чай простого народа был из сбора разных трав и листьев кустарниковых растений, что культивировали на обширных плантациях в южной части континента. Он был душист, вкусен, но жидок по сравнению с фиолетовым и пряным, коим и наслаждалась магиня. Узнай она, что её обозвали «дураком», как бы она рассвирепела! Она считала, что её личная охрана и прочие служители из числа хорошо подготовленных мужчин силовых структур, выше всяких похвал. Она и понятия не имела, что подлинная разведка и рядом не стояла с её детской самодеятельностью, в которую она вздумала поиграть. Что тут существует качественная разница между играми в бабку на переправе или с рыночной кошёлкой и между поимкой для своего использования важных мировых тайн. Вздумала заполучить себе пришельца-оборотня втайне от всех прочих. Чтобы склонить его на сотрудничество в обмен на хорошо устроенную жизнь в столице. Никаких пыточных, никаких силовых воздействий и не предполагалось. Да у неё ничего из подобного арсенала и не было. Она не теряла надежды на то, что пойманная рыбка удачи в серебряных башмаках вознесёт и её выше облаков. Она пока что не знала, что сети порваны, рыбка уплыла.
Она совсем недавно поняла, что ловко ускользающая рыбка и муж хромоногой Ивы – одно и то же лицо. А поняв это, расслабилась, считая, что дело удалось! Не понимала она только одного, почему Капа, не симпатичный ей её сынок, так упорно скрывал секрет Ивы, в которую явно был влюблён. А! Вот и разгадка! Влюблён нешуточно, а потому и не хотел ей лиха. Он же не знал, в какой степени поимка непонятного мужа заденет и саму Иву. Вдруг некто сочтёт и её опасной. И тогда девушку уволокут в неизвестные казематы. До скончания века он её тогда и не найдёт. Такое горячее чувство тронуло её сердце. Хоть и по самому его окаменевшему краюшку, а тронуло. Наличие такого искреннего чувства в сыне говорило только в его пользу. Мальчик в своей глубине благороден, не жесток, не червив. А внешние проявления чрезмерной сексуальности и некоторой грубости в поведении ещё не изъян.
Она скользнула мыслями в сторону того, как странно развернулся сюжет с её игрой в бабу Вербу – заброшенную старуху у речной лодочной пристани в настоящую уже жизнь. Никто не знал о том, что за ближайшим холмом в густом перелеске спрятан ещё один домик. Там отсиживалась сменяемая охрана, там жила её прислужница – женщина, представляющаяся её дочерью, когда приходила, якобы, помогать старой матери содержать ночлежный дом в порядке. Она топила печь, убиралась и готовила. Сама «старуха» в кавычках занималась таким трудом редко. Сирень любила лишь экспериментировать в изобретательстве по выпечке пирогов в уже готовой для того печи. На ночь она уходила в скрытый в перелеске за холмом домик, где спала и отдыхала от грима. Где любовалась на рассветы, ходила по росе, усыпавшей изумрудные обильно цветущие луга, доила двух коз, чьё молоко обожала, а также купалась нагишом в одном из притоков Светлого Потока, в мелкой речушке Светлой, которая как раз и впадала в большую реку в том месте. Там, на переправе, она провела целое лето. Это была игра в первобытную жизнь, отдых от самой себя, от работы, от всех, от всего. Казалось бы, что мешало просто отдохнуть в комфортном и тихом местечке? К чему такое дикое переодевание в какую-то старуху? А как было иначе войти в самые подлинные, недосягаемые ей, слои простой народной жизни, высмотреть, выспросить, прочувствовать нечто, может и ценное, может, бестолковое и пустое. Прожить какую-то чужую жизнь, заставить поверить простаков в её подлинность. Это был не только психологический эксперимент над собою, но и над окружающими людьми. Не исключено, что лицедейство – вид душевного недуга, врождённый порок глубочайшей пустоты вместо того органа, что у прочих и нормальных людей называется душой. И вместо души там скрыта какая-то пластичная субстанция с зеркальным напылением, способная отражать в себе всё, оставаясь ничем. Потому такие люди во все времена были либо изгоями, либо преступниками, либо сумасшедшими. Особенно много таковых было среди бродяг. Когда же лето стало крениться к осени, Сирень, опившись козьего молока на всю оставшуюся жизнь, после того самого праздника в Храме Ночной Звезды отбыла в столицу уже навсегда, и её заместил дед из покинутого ближнего селения.