Её именем была названа целая планета. И что? Хоть кто-то из окружающих о том знал? Ландыш лениво жевала какую-то плюшку, кстати, очень вкусную. Внутри плюшки была запечённая речная рыба, и что удивительно, без единой косточки. А как известно, речная рыба жутко костлявая. Даже на другой планете это так. Помещение, где она завтракала или уже обедала, что не было важно, было светленькое, весьма уютное, поскольку местные жители буквально умиляли своей тягой к чистоте, своей общественной опрятностью. В целом добрые и деликатные, они, конечно, были весьма архаичны в своих традициях, в своём шаблонном восприятии окружающего мира, в стремлении не быть сильно отличающимися от всех прочих.
Ландыш уже не экспериментировала как вначале, не лезла всем на глаза, напяливая на себя, мужскую в их понимании, одежду. Например, штаны, тогда как женщине полагалось носить платье. На ней было очаровательное платье в солнечных одуванчиках по белейшему полю. Белые пушинки уже созревших одуванчиков, соседствующие с жёлтыми цветками рядышком, были каким-то уникальным чудом прикреплены к ткани и трепетали от порывов ветра.
Уникальным такое чудо было не для самой Ландыш, а для местных производителей, к которым представительница более высокоразвитой цивилизации относилась несколько свысока. А напрасно. Ведь как-то же умели они создавать такие невероятные платья. Она очень нравилась самой себе в таком милом платьице, чувствуя и себя пушинкой, способной взлететь к синему небу. Местные бородачи и те из юношей, у кого поросль едва проглядывала на подбородках, пялили на неё свои глаза и глазищи, а также заплывшие щёлочки иногда.
Радослав, обычно в упор не замечающий, во что она обряжена, вдруг увидел её платье.
– Ты моё воздушное чудо! Дай-ка я тебя расцелую, – и облапил её всю, не желая отпускать от себя. – Может, несколько задержишься? – потёрся о неё её домашний похотливый мурлыка, всегда корыстный, всегда умеющий, когда захочется, приласкаться. И равнодушно отвернуться, если охоты развлекаться нет.
– Помурлычь себе в одиночестве, – ответила Ландыш, – а то потом я уже и не захочу в их ЦэДэМ – Древо Мира, по которому лазить всегда надо свеженькой и полной сил. А ты погрейся на солнышке, помечтай, ожидая моё возвращение.
– Не стану, – ответил он, – улетаю скоро к Куку. Там же наше с тобою плаксивое солнышко. Она капризничает, а Вика настоятельно требует хоть кого из родителей-производителей разделить её мученический труд по выхаживанию чужих подкидышей. – Это был упрёк в сторону нерадивой матери Ландыш, подкинувшей девочку Виталину Вике.
– Наглая! Сама же просила оставить Виталину ей. Сама же говорила, что должна проследить её реакцию на последнюю прививку. А мне ужасно надоел их парк, их павильоны, и рыжебородые свирепые тёмно-ржавые рожи, неожиданно вылезающие из зарослей. Я до жути их боюсь. Садовники они там, строители, мне они кажутся какой-то чужеродной формой жизни. И я не понимаю ревности Вики к каким-то любовницам старца Кука. С учётом его лет и окружающей разновидности гуманоидов, какие там могут быть любовницы? Они же на зверушек похожи больше, чем на человека. Вот у нас – другое дело. Будто я на родной планете в умеренных широтах. И люди все ласковые, тихие и не толкучие нисколько. Иногда лишь и смеялись надо мною, как я в брючках гуляла. И не ври ты, что Вика тебя вызвала. Хочешь к Куку наведаться? Хочешь устроить с ним вместе свой любимый метафизический чёс языком?
– Можно и так сформулировать. Если ты разлюбила со мною разговаривать, должен же я проверять себя на наличие того, что не забыл родную речь.
– Я разлюбила? А не ты?
– И песенки больше не поёшь. А как пела прежде.
– Я пою. Только тебе не всегда слышно. Ты же залез от меня дальше второго этажа на мансарду! Радослав, я понимаю, что ты тоскуешь от вынужденного безделья, от некоторой даже ущербности своего существования тут. Но на меня не дуйся. Я за такую участь не голосовала. А вот Фиолет… – Ландыш выдержала паузу. Не потому, что всякое упоминание о Фиолете после той истории с его возлюбленной, от которой тот как бы и отрёкся, не отстоял её, во всяком случае, от Кука с его вторжением в целостность её личности и коррекцией памяти, раздражало Радослава. А потому, что она не хотела обсуждать с мужем Фиолета. Ни в положительном, ни в каком ином смысле. Но имя было произнесено. Она продолжила, – Фиолет рассказывал мне, что забыл о таком понятии как скука, когда вынужден был не только выживать, опираясь лишь на собственные силы, но и работал сборщиком урожая. Он считает, что скука – изобретение бездельников и пустых голов. А тому, кто работает и руками и головой скучать некогда и незачем.