– Пелагея оставила дочь, рождённую на Земле, родственникам мужа, брак с которым она считала глупостью, совершенной из чувства мести тому, кто не оправдал её ожиданий. Ни отца Вероники, ни саму Веронику она никогда не любила. Пелагея, как и Кук, из той самой разновидности людей, которые никогда не испытывают чувства вины за прошлое, поскольку смотрят всегда только в будущее. Отец отдал ребёнка своей бездетной сестре, а та воспитала её как родную дочь. Сама же Пелагея, став спутницей Змеелова – последующего Вайса, навсегда покинула Землю. Ни ей, ни уж тем более Вайсу в те времена не было и дела до маленькой девочки. На Землю Пелагея иногда и возвращалась, но надолго никогда не задерживалась. Вечная скиталица – Пелагея таковою же судьбой наградила и своих детей. Она, видимо, хотела ещё в твою бытность на Земле подвести к тебе поближе свою дочку Веронику. Да ты ею пренебрёг. Она и потом послала её за тобою вслед на спутник Гелия, используя для этого возможности Риты. Но ты и там её проигнорировал. Род Грязновых как-то прочно прицепился к Пелагее. То сам Грязнов ей попался в минуту, когда её женская репродуктивность угасала, то сын Грязнова стал вторым мужем её же дочери Вероники, и вместе они произвели двух сынов. Того же Алёшку.
– Это не так. Сын Артур мой родной. К Грязнову он не имеет никакого отношения, – вынужденно процедил Радослав. – Он был всего лишь студенческим другом Лоры – матери Артура, моей первой жены. Вроде привязчивой собачки бродил за ней, но не был ей нужен. Отчего-то Вика до сих пор уверена, что Артур тоже сын Грязнова. Неужели, живя с ним на спутнике Гелия, она не видела, насколько он был похож на меня? Но тут уж проявила себя та особенность иных женщин, когда они что-то вобьют себе в голову, никакие аргументы опровергнуть их заблуждения не в состоянии Впрочем, ни я, никто другой, таких аргументов ей и не предоставил. В силу полного безразличия, что и почему она считает. Почему ты сам не ответил ей взаимностью в нашей совместной юности? Я, если честно, совсем её не помню. Где и когда она была рядом?
– Она же дружила с твоей Ксенией. Или с Ларисой. Я уж и не помню. Они все там толпились рядом. Она была смышлёной и ладной крепышкой с двумя ямочками на щеках. Я увлёкся по молодым летам, но она мне отказала во взаимности, сказав, что любит тебя. А потом и сама искренне о том забыла. На спутнике Гелия, когда я там был, она была уверена, что была влюблена в меня в своей юности. До сих пор уверена. Таков вот механизм замещения былого унижения и страдания от первой неразделённой любви на довольно безобидную влюблённость в какого-то тихоню, то есть в меня, о которого все спотыкались и никто не воспринимал в качестве субъекта для серьёзных чувств. Но я же не мог ей такое сказать. Она и до сих пор любит тебя. Но так глубоко она затолкала, запрятала эту любовь, что и сама забыла о её наличии.
– Да будет тебе! – Радослава вовсе не порадовала такая новость. Он засмеялся, не веря в рассказ Андрея. Юность, казавшаяся некогда подлинной жизнью, да и не казавшаяся, а бывшая таковою, теперь воспринималась как чей-то чужой вымысел, который кто-то красочно и художественно изобразил. – Я в упор её никогда не видел и считаю, что и Вероника не могла меня любить. Разве можно питать хоть какое чувство к тому, кто к тебе относится как к дереву? Есть оно, нет его, оно всегда одно из множества ему подобных деревьев. Любование может и быть иногда, но личное общение невозможно. Я к ней так и относился. Не могла она меня любить. Я и теперь забываю о ней сразу же, как перестаю её видеть. Надеюсь, что это взаимно.
– Зря и обольщаешься. Она любит твою дочь как свою собственную. Я сам за нею наблюдал. Мамаша Пелагея как-то сумела вложить в неё способность к чувству, длиною в целую жизнь. Даже при условии его неразделённости.
– Закроем эту тему. Она мне, не то чтобы неприятна, но кажется дикой. Не Вика, понятно, а сама эта тема. Ты выдумщик, Андрей. Тебе самому проще думать, что я виновник неудачи в твоей первой любви. Это не может быть правдой.
– Это было когда-то правдой. А теперь-то, понятно, ничего, кроме отстранённого удивления на себя самого, когда смотришь на прошедшую жизнь со стороны, да ещё с приличного расстояния прожитых лет.
Подошла Лота. Гибкая, в лиловой шёлковой тряпочке, намотанной на её тело до колен, она села рядом на утрамбованный песок. Положила голову к нему на плечо. В чёрных волосах сидело какое-то драгоценное существо. Серебряная ящерица, или похожее на неё изделие, смотрело на него фиолетовыми глазами, сразу напомнившими о Фиолете.
