– «Хорошо наше черепаховое небо, хорош наш золотой месяц и серебряные звёзды», – начал он свою присказку из старинной сказки про волшебную табакерку. – «Да только есть у нас беда. Есть у нас злые дядьки-молоточки»… – Он открыл верхнюю створку аэролёта и увидел, что за пределами машины была пустота. Даже мраком её назвать было нельзя. Она была больше серым маревом, она была чистым ничто. И он занёс туда ногу, с любопытством наблюдая, как она поглощается тем, чему не было словесного определения на языке земных существ. Никаких ощущений при этом не возникло. Ни приятных, ни болезненных. Судорожно он втянул ногу обратно и внезапно увидел женщину, сидящую рядом с ним с левой стороны. Он никогда не видел её прежде. Определить возраст было непросто, с учётом того, что земные представления о возрасте не всегда совпадали с местными. На вид женщине было лет сорок, но могло быть и больше. Подкрашенная сиреневым оттенком исключительно-чистая седина её волос говорила, что молодой она не является. Она задумчиво улыбалась, что называется «улыбкой Моны Лизы», не размыкая своих некрупных губ. Атласный шарф с яркой вышивкой покрывал часть её волос и спадал на плечи. Чем-то неуловимым она напомнила ему мать, но была проще и мельче по своим габаритам, и глаза под яркими дугами бровей были тёмные, бархатно-фиолетовые. И запах он уловил, – несколько удушающий и приторный запах сирени, если она не на улице, а в закрытом помещении в виде букета. Когда умирая, она и отдаёт всю его, несколько токсичную, концентрированность.
– Не соверши непоправимую глупость, сынок, – сказала женщина.
– Сирень? – уточнил он, догадавшись, кто она. И отодвинулся, не вынося запаха сирени. Как и черемухи. А для него оба цветущих весною кустарника были одинаково раздражающие по запаху. И надо же было такому иметь место, что возле земного дома Воронова – нынешнего Кука было такое изобилие сиреневых и черемуховых зарослей.
– Называй так. Зачем ты хочешь убить себя?
– А зачем ты уловила души Фиолета и Ники, не желая отпускать их туда, куда им и положено было отправиться после своих жизненных странствий? Зачем ты кружила их в бессмысленном аду своих фантазий?
– Почему в аду? Я дарила им любовь, – Сирень сложила на коленях свои ручки, открытые чуть выше локтя, почти девичьи по своей белизне и гладкости, теребя голубовато-сиреневый шёлк подола длинного платья.
– Любовь, которая ничем не могла разрешиться, не могла быть настоящей. А я долго не понимал, что происходило со мною, пока тут за годы безделья и наблюдений за происходящим не понял, что и сам являюсь таким вот материалом для питания уже своего внедренца. Но по мере проживания своих лет я всё менее был способен испытывать хоть что-либо. Я черствел с каждым днём, не имея ни чувства радости, ни жажды чего-то и удовлетворения достигнутым. Я с каждым годом истончался и бледнел, и не от старости так было. По земным меркам я совсем не стар. А потому, что меня всегда делило надвое и присваивало себе все мои внутренние переживания, глушило биения моего жизненного пульса существо, с определением природы которого я не справился и по сей день. А что оно давало мне взамен? Какую-то мифическую вечность, вкус которой подобен трухе давно сгнившего дерева. Неуязвимость там, где погибал нормальный и живой человек. Я дал свободу Фиолету и бывшей Нике, на которую ты напялила иллюзорный облик некой Ивы, оставив ей возможность снова и снова погружаться в страдания. Они тебя завораживали, влекли, не потому, что ты злая. Ты никакая. Ты способна жить только чужими переживаниями и чужой любовью.
– Говори, говори, а я послушаю твою самонадеянную ерунду. Да ведь жизнь и моя и тех людей, что тут вынужденно остались, настоящая! Как ты того не понимаешь? Какого освобождения ты желаешь? От жизни? Я сохранила в себе все чувства, мысли и желания того мужчины и той женщины, кого ты знал как Фиолета и как Нику. Я дала им новое воплощение.
– Какое? Ты гоняла их как в архаичном стиральном автомате по бесконечному кругу от одной своей игры к другой, ничего не меняя в сюжете, поскольку нового сюжета у тебя не было. Ты бесталанна сама по себе.
– Ты должен знать, – сказала Сирень, – что своей гибелью ты откроешь путь Энтропизатору в мой мир. Предвижу твой вопрос о гибели Фиолета. Но Фиолет погиб на обитаемом континенте, а не тут, где ничего нет, кроме пробки, закрывающей вход в мой мир для времени. Он так и лежит там нетленным и прекрасно-белолицым под изумрудом живых трав, расшитых нежным плетением лесных цветов, под давлением безмолвной тёмной земли. И только здесь, в этом месте смерть живого существа откроет условную пробку для совсем не условной смерти. И тогда не только жизнь моих милых актёров станет настоящей, но и их смерть не будет только иллюзией. От этого в мой мир придёт жестокая борьба и самое настоящее зло. Ты этого хочешь? Разрушить мой сиреневый Рай?
– И ты станешь смертной?
