Половину ночи Ландыш колдовала над своим головным убором. Платье Рамины пришлось безжалостно раскурочить. Из него она создала кружевной шарф. Рамина, если увидит, будет расстроена. Рамина рассталась с платьем без заметной радости, она явно его жалела. Оно извлеклось, как и прочие, из старых и огромных запасов её матери – аристократки. Рамина лишь немного колдовала над наследием прошлой жизни, лишь чуть упрощала феерические платья, иногда укорачивала их, иногда что-то надшивала. Мать у Рамины отличалась изяществом, девичьей тонкостью сложения до самой своей кончины. А умерла она совсем молодой и внезапно, от сердечного приступа. То, что Рамина согласится повторно пойти в «Ночную Лиану», не вызывало и сомнения.
Наконец она достала своё кольцо. И золотисто-розоватый отсвет от кристалла вдруг упал на её лицо. Она посмотрела на себя в зеркало, столько раз ловившее в себя облик неведомого «узника башни», и если верить мистикам, где-то в своих глубинных молекулярных переплетениях могло таить память о тех лицах. Ведь тут жило много разных людей. Правда, женщин до неё никогда не было, как она думала. Зеркальная гладь после обработки от пыли выглядела идеально. Она мерцала утренней радостью, даря ту же самую красоту, какой Ландыш наполняла её миражную и всегда таинственную глубину. Ландыш где-то вычитала, что зеркала не любят грязи, и смотреться надо только в безупречно чистое зеркало. А если у зеркала появляется дефект или тусклость, в него смотреться уже нельзя.
И тут собственное лицо показалось Ландыш незнакомым. Оно выглядело удивительно одухотворённым, оно как-то умудрилось, не смотря на горькое взросление, вернуть себе ту самую лучисто-юную ясность, не обременённую оттиском пережитой трагедии, вид нетронутости настоящим горем. Такой она была в звездолёте в тот день, когда её и увидел Радослав, он же Рудольф Венд.
– Да неужели, это я? – прошептала она, обдумывая, что означает такая перемена? А что такой эффект не сам по себе возник, от, скажем, особого ракурса самого зеркала или от утреннего света, Ландыш осознала сразу же. Как будто это был свет, пролившийся из будущего, из-за хрустальных стен той самой фантастической башни уже настоящей царицы, а не игрушечной, которую выдумывала маленький кирпичонок Виталина.
Если бы зеркало ей ответило: «Ты! Ты на свете всех милее…», – Ландыш не удивилась бы уже ничему. После возникновения Руднэя, удивление, казалось, покинуло её как разновидность эмоции, жизненный его запас сгорел в ней начисто в тот самый вечер. Нерастраченным остался другой запас. Он был, как оказалось, лишь тронут поверху. Запас любви. У Радослава просто не оказалось времени, чтобы его использовать даже наполовину…
И вот он возник, худощавый юноша, застенчивый и прекрасный, похожий на Радослава и в то же время бывший её мечтой о том, каким Радославом она хотела обладать. Радославом без прошлого, Радославом молодым и ничем тяжким не перегруженным. Пластичным, чтобы они стали единой формой навсегда. Уже не различая, где душа перетекает в другую. Где одна душа не ставит непроходимых границ другой и более неопытной душе, через которые не пропустит уже никакой пропуск. И чтобы не было на родной избранной душе грифа «Секретно. Без ограничения срока давности». Длинное описание вовсе не означало, что сами мысли были длинные. Собственно, это были и не мысли, а текучие внутренние облачка неуловимых образов, их скользящих теней в её глазах, предощущений и устремлений, напрягших её воздушную фигурку, готовую сорваться и улететь как пушинка одуванчика. Чтобы где-то и прорасти во вновь обретённой почве.
Когда она уже переживала подобное? Юная женщина в странном тюрбане изучает себя в зеркале, а собственное отражение как некто посторонний даёт ей тайные знаки, что за порогом уединённой кельи ждёт другая жизнь. Нет. Она точно такого не помнит. И Ландыш в замедленном движении стащила импровизированный тюрбан со своих волос, в леденящем ужасе ожидая, что волосы седые. Но ничего подобного она не увидела. Её волосы были наполнены пигментом жизни и молодости. Откуда же тогда кошмар, из какого забытого сновидения?
– Я фантазёрка! – сказала она вслух своему отражению. И отражение согласилось с её умозаключением.
