– Да слегка перекусим и спать пойдём. Завтра всё тут осмотрим. Что и как. А ты всё убери в кладовку. Как мы встанем, приготовишь нам еду. Что сумеешь. Мы не привереды. Не аристократами уродились. А большего, бабушка, нам от тебя и не требуется. Не мешай нам, и мы тебе мешать не будем. Спи себе хоть целыми днями. Да и нас ты не всякий день будешь видеть. Мы люди трудовые. – И они дружно заржали как истые кони, тряся длинными и грубыми гривами волос.
Поев, погоготав, о чём-то переговорив меж собою, они ушли в глубину павильона. Один полез в мансарду, и долго оттуда доносилось его довольное ржанье от увиденной широкой постели. Потом загрохотал уроненный по неосторожности горшок с цветком. «Завтра надо будет убрать», – механически размышляла Финэля. Другой захватчик, вернее, покупатель и уже законный владелец улёгся в гостевом зале, приглянувшемся ему больше, чем одна из боковых комнат. Финэля стояла поблизости, ожидая просьбы на постельное бельё. Но оно им не понадобилось.
– Лежу как в Храме Надмирного Света! – крикнул тот, кто лежал внизу, брату наверх. – Сверху потолок как небо, а сбоку баба голая на стене. Инзор, иди взглянуть! Сиськи у неё как два спелых плода с плодоножкой посередине, так бы и куснул их. У меня на такую бабу мой нижний рог встал бы до самого пупка. Не смотри, что она нарисованная, того и гляди из стены выскочит. – Охальник встал, не обращая внимания на Финэлю и спустив штаны, стал тыкать в дивный и чистый образ девочки Ифисы свой восставший член. Поняв, что толку от такой вот внезапной «любви» не добьёшься, он дополз до дивана, да так и свалился со спущенными штанами. Финэля плюнула и принесла ему плед, укрыв его с отвращением, стараясь не глядеть и ужасаясь тому, как безобразен может быть молодой мужчина вовсе не жуткой наружности. И как хорошо, что её жизнь была чиста в этом смысле. От наличия подобных существ рядом. И кем же надо быть, чтобы иметь в знакомых таких вот чудищ? А холёный лицемер Кэрш – Тол даже продал им дом. Хотя Кэрш-Тол недалеко ушёл по своим внешним данным от этих парнокопытных.
– Перламутр и камушки надо будет отбить, – сказал Финэле тот, кто был Торин, вовсе не собираясь проваливаться в сон. – Наделаем из них брошей и браслетов для девок. А? Продадим с выгодой. Хочешь, бабка, и тебе брошку подарим? Только куда ты её нацепишь? Если только на свою… – он опять грязно выругался. – Чтобы старик какой тебя заприметил. Тебе ведь хочется иногда с дедом каким побарахтаться? Вот и нарядишься на народные гулянья, что скоро будут. Я тебе денег дам на выпивку. Как-никак, а я тебе теперь родной домочадец.
– Не стоит губить такую красоту, – сказала Финэля, жалея гостевой зал, приговорённый к разграблению и погрому. – Столько лет всё сохранялось, а тут и ломать?
Человекообразный конь смотрел на неё карим глазом отвлечённо и странно. Вроде и видит, а вроде и нет. Как и смотрит лошадь на человека. Финэля вдруг поняла, что парень не пьян, а скорее под воздействием какого-то иного зелья. От него несло потом, но не было запаха алкоголя. Он практически засыпал с открытыми глазами. Второй, Инзор, так и затих наверху. Она погасила боковой светильник, включенный ими, и Торин ничего на это не сказал. Финэля пошла в родную каморку, чувствуя себя не в привычном своём доме, а в каком-то бродячем балагане, куда она случайно забрела, и где её оставили по доброте душевной. А завтра могут и выгнать. Сразу и непостижимо мгновенно павильон стал ей чужим и враждебным. Спать под одной крышей с такими вот пахучими конями, да ещё наркоманами, она не желала. Она собрала свой жалкий узелок с кое-каким тряпьём и прежде, чем уйти в ночь, чтобы никогда сюда не вернуться, села на дорожку на нижней галерее, отчего-то радуясь тому, что тут уже не стоит статуя Айры. И Айру, как нагую Ифису на картине, никто не будет смаковать звериными глазами, тыкать в неё звериным половым органом или обсуждать её достоинства вслух, употребляя грязные слова при этом.
Она скорее учуяла, чем услышала, как заскрёб по полу ногами разной длины её бывший возлюбленный. Её несравненный хромоног. Он приближался к ней сзади. Само имя его было для неё табу столько лет, да с тех самых пор, как он её перестал к себе приближать для любви и заменил другими, так что она и не помнила его имени. Он так и остался для неё «хромоног». Он легонько прикоснулся к её плечу, проколов иглой холода.
