– Ты у себя спроси, хочется ли тебе ласк с давно ушедшими возлюбленными или как?
Ифиса поднялась на выход. Финэля успела ей надоесть. Она уже жалела о своём великодушии. Финэля была не тем персонажем, что способен украсить собою домашний интерьер. Эта колдунья могла стать лишь домашним устрашением. Не для воров, а для гостей. И можно понять Рамину, умчавшуюся из прекрасного, но опостылевшего павильона. А бывшая любимая танцовщица Ал-Физа, некогда чудесная Ифиса, за которую тот заплатил человекообразным зверям, торгующим девушками, немыслимые деньги, до сих пор считала павильон своим. Отнятым, похищенным, расхищенным, никем не ценимым, осквернённым вдрызг, но вызывающим в ней до сих пор любовь к себе как к живому существу. Она долго гладила колонны у входа, будто прощалась навсегда. Старая и сморщенная Финэля, вытягивая тощую шею вперёд, подобная духу-хранителю бывшего и давно ископаемого храма любви, с непонятной тоской смотрела из его зеленоватой глубины, из растворённой двери, вслед уходящей, постаревшей и растолстевшей танцовщице, также прощаясь с нею навсегда.
Ночью опять раздался грохот. Финэля решила не вставать. Она услышала, что кто-то топает по всему павильону, ругается на то, что дверь была закрыта изнутри на засов, и пришлось её взламывать. Это явно был не дух бывшего возлюбленного, а кто-то живой. И не один. Разговаривали двое. Голоса были молодые, хотя и грубые очень. Раскрылась дверь в её каморку. – Ты чего, карга, запираешь засовом изнутри? Дом теперь наш. Достаточно было бы на обычный замок закрыть, от которого нам ключи переданы. Вставай, хозяев поить и кормить! Днём отоспишься! Ты теперь наша вещь. Тебе твоя егоза о том говорила? Что мы тебя в придачу к дому купили?
Финэля, сильно испуганная, до тряски, повернула голову и увидела в освещённом проёме двух мужчин, показавшихся ей огромными и лохматыми. Одежда на них поблескивала, что говорило о том, что они любят принарядиться. Она встала, а спала она в той же одежде, в какой и ходила днём, утратив к внешнему виду всякий интерес. Поковыляла в столовую, привыкнув подчиняться повелительному тону. Сработал давно уснувший условный рефлекс вечной служанки.
– Ну и высохшее чучело! – услышала она комментарий за своей спиной. – Не переплатили ли мы за такой дом с таким вот старым довеском к нему? Она и чашки не поднимет. Чего ты думал, когда соглашался на то, что бабка тут будет проживать?
– Ничего, Инзор, – громогласно ответил другой. – Старушка много места не занимает. Вишь, у неё каморка не больше шкафа для платьев её бывшей госпожи Рамины, – Слово «госпожа» было произнесено издевательски. – Пусть там и сидит, как блошка. Лишь бы не кусалась. Ты не сердитая, бабушка? – спросил он.
Финэля обернулась и увидела крупное весёлое, несколько необычное лицо. Он скалил белые и большие зубы и не казался таким уж страшным, как показался сразу. А поскольку парень был молодой, отменно здоровый, она затруднилась бы назвать его уродливым, поскольку ей все молодые казались симпатичными. Другой стоял несколько в стороне. А когда подошёл, то она покачнулась. На неё одновременно смотрели с двух абсолютно одинаковых лиц четыре глаза, чем-то похожие на собачьи или лошадиные! Отличить одного парня от другого было невозможно. Почему их глаза показались звериными, она не сразу сообразила. Они вовсе не были злобными, как ей сразу показалось спросонья. Наоборот, парни щерились ей навстречу, желая ободрить и расположить к себе. Дескать, мы пришли жить к себе, а не убивать тебя. Несколько удлинённый разрез довольно крупных глаз и широкая переносица создавали такой вот эффект от их внешности. Вероятно, их мать была похожа на кошку, а отец обладал весьма грубыми чертами, вот они и вышли такими экзотическими.
Смутно Финэля припомнила вдруг одну странную теорию, услышанную от своего возлюбленного учёного аристократа в далёкой молодости. Что люди делятся на расы, каждая из которых имеет ярко выраженные черты тех или иных животных и соответствуют им по повадкам и характерным особенностям. Есть люди – кошки. Есть люди – собаки. Люди – лошади, люди – грызуны или птицы. И так далее. Она не верила и смеялась. А он перечислял эти качества и вызывал её изумление попаданием в самую суть тех или иных людей. Скорее всего, подумала Финэля, это люди – лошади. А значит, они не хищные, хотя и грубые по виду. Успокоив себя смешной и данной им идентификацией, она без опаски уже пошла в кухню. Достала чашки, ни одну не уронив, тарелки, думая о том, что кормить их ей нечем. Сама она ела очень мало. Что приготовит, то и съест. Да и то не всякий день. Два близнеца ввалились следом и вывалили на стол целые кули разнообразной снеди. Финэля остолбенела от её количества. – Что же, ночью будете пировать? – спросила она у новых своих хозяев, купивших её, как некогда Ал-Физ купил Ифису. Но то было в прежние времена. Сейчас людей продавать и покупать было преступным деянием.
