Лакомство, созданное для охлаждения, давно растеклось по её тарелочке неаппетитной мутной лужицей, а Рамина и не притронулась к нему, почти сожалея о своём непослушании. На ней было довольно бесформенное платье-мешок бледного салатного цвета, но с искристыми цветами по подолу, а вот шляпка на убранных волосах была шедевром. Конечно, с точки зрения самой Рамины. Она напоминала изящно свёрнутый крупный лист, из которого столь же изящно небрежно высовывался изумительный цветок с каплями многоцветной каменной росы. Веки и пушистые ресницы она вымазала зелёной косметической краской, губы искусно напомадила, так что они казались дольками аппетитного тугого плода, а нежные щёки розовели и сами по себе. Если не видеть её специфического положения, выраженного вздутым животом, можно было принять её за юницу первого цветения, вышедшую на поиски своего воплощённого идеала будущего возлюбленного. А поскольку Рамина всегда знала себе цену, своей яркости в сочетании с тончайшей лепниной всего фасада в целом, то она гордо держала свою высокую, немного хрупкую шею, поддерживая ею тот самый лицевой фасад для лучшего его обозрения проходящими мимо. Она, как уходящая после буйного лета в сирую осень природа, чувствовала себя так, словно бы отживала свои последние мгновения радости перед впадением в долгую, а то и безвозвратную спячку. Появление ребёнка воспринималось как подведение фатальной черты под прошедшими летами, фазой ухода не только беспечной юности, а самой молодости как таковой. Рамина отчаянно не хотела быть матерью. Рамина жаждала только возврата прежней жизни. При особенно пристальном или заинтересованном взгляде мимо проходящего чужака, она опускала свои зелёные веки – листочки, отягчённые бахромой ресниц и… Что и? Никакого «и» не могло и быть! Рамина тщательно взбивала и без того пышное облако воздушного маскировочного платья, превращаясь в какое-то странное пухлое облако, из которого выныривал длинный стебель шеи с розовеющим цветком на нём – её инфантильным и великолепным лицом. Фиолетово-синие глаза мерцали влекущей к себе имитацией глубины и интриговали непонятной печалью.
К ней подсел вдруг громила с грубой, но весьма мужественной физиономией. Блестящие и чёрные волосы мотались по плечам, выдающиеся вперёд зубы скалились плотоядно и оптимистично. На нём был костюм с блестящим, вшитым в ткань узором. Тёмный взор ответно замерцал навстречу Рамине звериной откровенностью и готовностью идти туда, куда она и позовёт. Он точно уже вообразил, что нашёл то, чем и поживится развесёлой этой ночкой. Манящая женщина – цветок была одна. Рамине пришлось отодвинуться, хотя в прежние времена она бы точно с ним поозорничала. Она вздохнула. Привязаться к такому даже на короткое время – фи! А вот воспользоваться столь редким шансом, дающим любому всепрощение за любую вольность на открытом воздухе, в любом природном заповеднике или чужом саду, было бы захватывающе интересно. Да куда теперь!
– Скучаем? Мёрзнем за блюдечком холодного десерта в одиночестве? – сказал он вполне ожидаемую пошлость и, взяв её тарелочку, вылизал шершавым горячим языком на глазах изумлённой Рамины растаявшее лакомство. И всё же, не смотря на очевидную грубоватость своей фактуры, он не был безнадёжно туп или слеп настолько, чтобы не рассмотреть то, что выпирало из складок платья Рамины. Её шестимесячный живот.
– Сладко! – похвалил он, – но надеюсь, что ты ещё слаще. Ищешь себе пару? Я тоже… Да ты не стесняйся! У тебя очень аккуратное брюшко. Я буду предельно с тобою нежен. Меня мордашка твоя соблазняет, и запах твой мне нравится. – Чужак придвинул своё квадратное лицо впритык к её шее. – Вроде как, родной запах. Вроде как, я его уже где-то чуял и даже сознаюсь тебе, торчал от него…. Я на запахи очень чуток. А чего твой мужик тебя бросил?
– Почему это? – вскричала Рамина почти визгливо.
– Взгляд у тебя голодный. Живот там не живот, а тебе ведь пока что охота? А коли охота, то и можно. Я буду нежен… – повторил он сиплым шёпотом, намекая на свою невиданную утончённость в сексуальных забавах. – У меня была девчонка, так я с нею до самых родов её из постели не вылезал, а как она родила, так и тут же мы с нею занялись тем же.
– Как же? – возмутилась Рамина, преисполняясь брезгливости. – Так нельзя! Где же она теперь?
– Не знаю. Где-то лазает в гуще народного гулянья. Я же ей не муж, чтобы её пасти.
– Куда же она ребёнка дела?
– Куда? Я не интересуюсь чужими детьми. Где они там и с кем. Мы с братом такой домик себе прикупили, что увидишь его, так уйти оттуда не захочешь. Бывший павильон для развлечения аристократов. Рядом пруд, парк, цветники. Башенки там и прочая красота. Если что, я могу с тобою и туда поехать. Там тебе удобнее будет. Тут недалеко. А у меня есть машина…
– С братом? – насторожилась Рамина. – Не с близнецом ли случайно?
– Знакома с моим братом Инзором?
– Так ты Торин-Ян? – поняла Рамина, и неприятное чувство от собственной подлости, неблагодарности, связанное с брошенной Финэлей, пожалуй, что и впервые охватило её столь болезненно.
