– Простил. Поскольку он, действительно, любил меня как брата и впал в безумие, поддавшись суггестивному воздействию Инары. Он раскаялся сразу же и сам напрашивался на смертный приговор, чтобы его избавили от мук души. Но Тон-Ат сказал ему, что такое наказание – бессмыслица. Оно же не в состоянии исправить человека, если человек есть в наличии, понятно. Конечно, лично я считаю, что не всякого можно прощать. Инара не способна к раскаянию и к прощению сама. К тому же выбор дальнейшего пути останется за Сиртом. Остаться ему рядом с нами или же уйти в гущу жизни народа, где он будет рядовым лекарем и отцом обычного семейства. Лана, отчего тебя так волнует эта парочка? Десять лет мы с тобою ни словом о них не обмолвились.
– Они уже не парочка, а целое гнёздышко с тремя питомцами. Я, как и ты, озабочена их дальнейшей участью. Даже больше, я страдаю, думая о них. И в то же время я считаю, что Сирту не место рядом с тобою. Прежней вашей родной доверительности уже не будет никогда. Давай не будем самонадеянно распарывать те швы, что сшили их вместе за десять лет жизни. Давай забудем о том, что они вообще есть где-то. Пусть живут, как хотят, где хотят, но от нас подальше. У Сирта есть мать и отец, а у Инары есть Сирт и дети. Если мы о них забудем, это и будет означать настоящее прощение.
– Да, ты права, – Руднэй отпустил её и направился к выходу, ведущему на винтовую лестницу, но задержался и добавил, – Ты очень умна, Ландыш. Ты мой единственный друг. Именно так и надо поступить. Мне незачем встречаться ни с Сиртом, ни с Инарой. Наше сближение невозможно. Если только в том самом зазеркалье, где царят иные законы. Вот там мы и будем общаться иногда. В наших снах.
Ландыш послала ему воздушный поцелуй и внезапно увидела себя в зеркале во весь рост. Она словно бы спала десять лет, и вот проснулась. Она увидела совсем другую особу, чем ту, что смотрела на неё из зеркальной глубины в той самой «башне узника», когда она собиралась на свой странный бал. Не была она ни постаревшей, ни потускневшей, а была очень взрослой женщиной, совсем молодой, но лишённой и намёка на юношескую придурь в зеленовато-синих глазах, и расплывчатости в окончательно устоявшихся чертах лица. Она была даже красивее, чем та девочка-вдова и мать-кукушка в одном лице, она была матерью уже настоящей и женой по-настоящему счастливой. О чём бы она с ним ни препирались хмурой порой предосеннего утра. Она вновь нарядилась в своё новое платье. Её окутало бирюзовое шелковистое счастье. Недоделки были очевидны только для неё, а внешне их не было заметно.
Ландыш обернулась и увидела своего любимого дракона, лежащего на постели и ждущего её.
– Иди же ко мне! – сказал он требовательно, распахивая свои ручищи в ожидании. – Разве тебе не надоело играть в игру, которая давно истончилась и начисто лишена аромата подлинности?
Она легла к нему без всякого испуга, не ощущая никакого перехода от яви к бреду, если это был бред. Он облапил её достаточно грубовато, сильно, но это был его неповторимый стиль ласк.
– Ты прилетел ко мне с Ирис? – спросила она.
– Какая разница, с Ирис, с Ландыш, с Земли. Разве ты сама не поняла того, что твой аватар устал от навязанной игры? Он жаждет обрести свою уже подлинность, а надоевшие картонные декорации пусть охраняет и украшает тот, кто не наигрался.
Ландыш провалилась в его разгорячённые объятия, сжимаемая им, вовсе не с бредовой очевидностью осязая его родное и желанное существо. – Это же измена… – пробормотала она.
– Какая ж измена может быть, если ты обнимаешь родного мужа?
– Да ведь у меня трое сыновей от другого!
– Так и оставь их миру, давшему им часть своего химического вещества для воплощения. Значит, они здесь были необходимы, если появились. А тебе чего тут делать?
– Я лично из себя самой начертала химическими формулами их будущие тела, строила их в течение девяти месяцев из клеточных кирпичиков. Меня мутило, меня распирало изнутри, и я становилась как тыква в своём объёме. Через родовые муки я дала им жизнь. Разве я знала тогда, когда родилась Виталина, что рожать так больно? Мне в первый раз и не было больно. Я даже не помню, как всё тогда произошло. А тут нет ни нашего медицинского отсека в звездолёте, ни универсального робота, ни Вики.
– Ну что, моя последняя жена-дочка, летим отсюда? Или остаёшься тут до старости? А она, увы, не отменяема. Алгоритмы такой вот жизни уже не перепрограммируешь по своему хотению. На Земле пытались, а выводили чудовищных лабораторных гомункулов, обряжая их в пластиковые тела вечно юных дев и мужей. Отчего-то душа во время такой вот процедуры испарялась куда-то, да и ум часто отлетал вслед за нею.
– А ты, собственно, кто?
