В далекой-далекой галактике, на планете Эльбия, живет большая, богатая и знатная семья: дедушка – ветеран давней войны, отец – глава крупной корпорации, пятеро детей-подростков, а также множество слуг, собак и дальних родственников. Налаженный быт усадьбы всколыхнуло возвращение домой тетушки. Старшей сестры отца. Мало того, что она капитан космического корабля, на ней еще «висит» дело о контрабанде, а где-то в космосе остались ее многочисленные друзья и недруги…
Я – писец и махир, говоришь ты. Правда ли это? Посмотрим… Ты не достиг страны хеттов и не видел области Иупа. Ты не представляешь себе Хадумы и Игадаи. На каком берегу Сумура лежит город? На что похожа эта река? Не ходил ты в Кадеш и Тубаху. Никогда не приходилось тебе идти к бедуинам со вспомогательными отрядами. Ты не ступал по дороге в Мегер, где небо и днем темно, ибо земля заросла доходящими до неба дубами и кедрами, где львы многочисленнее шакалов и где бедуины преграждают тебе путь… Заставь меня идти следом за тобой в Хамат и Дегер. Научи меня их пути. Покажи мне, как пройти через Мегиддо. Покажи мне Иан. Если некто идет в Эдем, то куда повернется он лицом?
Моя мать умерла почти сразу после моего рождения, а у моей няньки не было языка. Поэтому в детстве надо мной никогда не сюсюкали – уж не знаю, к добру это или к худу. В огромном доме, где полно закоулков, обитали, кроме отца и нас – пятерых детей – еще дедушка и несколько десятков слуг и приживал, не говоря о многочисленных животных, которые заводились, размножались и умирали, никем не учтенные, в подсобках, кладовках, выгороженных нишах возле кухни, а то и под кроватями в детских и лакейских.
Имелись также безымянные прихлебалы всех мастей, которые бесконтрольно входили, выходили, навещали трапезу и гардеробные и вообще держали себя как члены семьи, пока почему-нибудь вдруг не исчезали, зачастую бесследно.
Наш род – один из старейших на Эльбее, поэтому герб, висящий над входной дверью, очень прост: олень с женским лицом, видным между рогов. Этот олень – дама Анео, наша прародительница. Каждый мужчина в нашей семье рано или поздно встречается с Анео, и это – самый важный день в его жизни. В доме хранится книга, куда вписывают стихи, посвященные таким встречам. Мой старший брат Гатта видел эту книгу и говорит, что там исписано уже семьсот страниц. Во всяком случае, она очень толстая.
Мне было семнадцать лет по эльбейскому счету или четырнадцать по счету Земли Спасения, когда вернулась тетя Бугго, сестра отца.
В тот день шел сильный дождь. Из обширного парка, окружавшего дом, наползал туман – белые волны, густые, как манная каша, улеглись на ступенях входа, словно их туда навалили ложками. Я сидел на окне, что в огромной темной передней, и смотрел в туман. Там виделись мне всякие чудища, красавицы с изменчивыми, зловещими лицами, клубящиеся тела драконов, руки с оружием – и прочее интересное.
Окно располагалось высоко, сбоку от огромной тяжелой двери. Я наловчился забираться туда по паноплии моих предков, которая стояла внизу, прямо под подоконником. Полумрак и вознесенность как бы отделяли меня от общего хода жизни, и неожиданно я начинал слышать и ощущать происходящее в доме совершенно особенным образом: как будто весь я обращался в слух, способный улавливать любое колебание воздуха.
Вот дедушка в своих комнатах перемещает на столе приборы, пишет что-то, царапая бумагу худым пером, а после, швыряя пером в стену, где и без того уже немало клякс, призывает услужающего ему лакея, дряхлого и бестолкового, с которым они неразлучны с незапамятного времени какой-то битвы, где один другому жизнь спас.
Вот отец в шелковом халате со шнурами и бантом тихо бродит из спальни в кабинет, вороша на ходу скучную, спокойную книгу, а за ним, ревниво переглядываясь, гуляют неотступно две собаки.
Я слышал и шум дождя, и быстрые легкие шаги, и цокот собачьих когтей. В лакейской играли в карты и что-то попутно жевали и пили. Кухарка мелко стучала ножом по разделочной доске – готовила овощи.
Но помимо этих звуков, обозначавших присутствие людей и животных в каждом закутке дома, имелись и другие, принадлежащие самому дому: скрипы, гудение, шорохи и даже всхлипывания.
Я рано избавился от детских суеверий, внушенных мне было нянькой, – никто как она не умел корчить физиономии, указывая в пустой угол растопыренными пальцами, и тихо, угрожающе при этом мычать. Мой старший брат Гатта как-то раз сильно выбранил меня, надавал по ушам и неоднократно ткнул носом в образ Ангела-Сохранителя, бывший в его комнате в головах постели.
