— Это не правда, — заметил Брейтвейт. — Мы все тут — чужаки, по крайней мере до тех пор, пока не узнаем друг друга получше. Лиорен, Ча Трат или я сам могли бы взяться за этого пациента, но вы сами сказали, что ни разу не лечили телепата и что вам это интересно. Вы сами попросили, чтобы вам поручили лечение этого пациента, вот я вам и поручил.
— Но не испросили разрешения вашего шефа? — спросил Сердаль. — Это было ваше собственное решение, верно?
— Да, — ответил Брейтвейт. — Как новый администратор госпиталя, О'Мара сейчас очень загружен всякой работой за пределами отделения. Вам это известно. Мне он велел принимать на себя полную ответственность за решения такого рода, что я и делаю. Вы хотите отказаться от пациента Туннекиса?
Сердаль оторвал взгляд от тарелки и на миг задержал его на Брейтвейте.
— Так вот вы чего хотите, Брейтвейт, — проворчал он, — вам не терпится увидеть мой провал? Но это не имеет значения. После нескольких дней, в течение которых я пытался подступиться к пациенту, я пришел к выводу о том, что он глуп, упрям, груб, отвратителен как личность и вообще — существо никчемное, которому мне не стоило уделять так много времени. Если бы этот случай поручил мне О'Мара, он бы тоже сделал это из желания завалить меня, как и все вы. И не стоит отрывать у меня время и оскорблять мой ум ложью. Вы — земляне, на это большие мастера. Ну а теперь вы наверняка помчитесь на своих длинных бесформенных ножищах к своему шефу, чтобы передать ему все, что я вам сказал, да еще и краски небось сгустите?
Брейтвейт почувствовал, что заливается краской. Он открыл было рот, чтобы ответить Сердалю, но тут же закрыл, и при этом зубы его громко клацнули. Он всеми силами старался сдержаться. Если бы такую тираду выдал разозленный кельгианин — это бы еще куда ни шло, но Сердаль с самого начала производил на Брейтвейта впечатление холодного, самоуверенного, речистого дипломата, полностью владеющего своими эмоциями. После собеседования точно такое же мнение о Сердале составили остальные сотрудники отделения. Посему то, свидетелем чего сейчас был Брейтвейт, напоминало совершенно нехарактерную и потенциально опасную перемену в поведении, граничащую с откровенной паранойей, а может быть — и с ксенофобией. О таких внезапных и нетипичных изменениях личности Брейтвейт должен был по долгу службы сообщить О'Маре. Но он не хотел этого делать до тех пор, пока не выяснит причины нервного срыва Сердаля.
— Доктор, — негромко проговорил Брейтвейт, — вы себя хорошо чувствуете?
Сердаль не ответил. Он встал из-за стола и ушел.
Брейтвейт, доедая обед, думал о том, что обратиться к Туннекису за разъяснениями ему не позволяет кодекс медицинской чести — это был пациент Сердаля, а Сердаль сейчас пребывал в таком расположении духа, что подобный ход со стороны Брейтвейта его только еще сильнее обидел бы. Кроме того, Брейтвейту были нужны сведения о Сердале, а не его пациенте, а такие сведения легче было добыть у третьей стороны.
Старшую сестру-кельгианку звали Кульчет, она возглавляла сестринский персонал палаты для послеоперационных пациентов, в которой в боксе, призванном ограничивать телепатические излучения других пациентов, был размещен Туннекис. Учитывая то, к какому виду принадлежит Кульчет, Брейтвейт не стал тратить время на экивоки.
— Старшая сестра, как самочувствие пациента Туннекиса? — осведомился Брейтвейт. — Я к вам не с обходом пришел, просто хотел узнать ваше мнение о пациенте. Как он — миролюбив, сговорчив?
— Самочувствие пациента Туннекиса вполне удовлетворительно и соответствует прогнозу, — отвечала Кульчет, сердито ощетинившись. — Вот только никто из диагностов не оповестил меня о том, какой именно их прогноз. Относительно его сговорчивости могу сказать, что сотрудничает с медиками он только потому, что у него нет иного выбора. Он не миролюбив, и больше я ничего не скажу.
Солгать кельгианка не могла, но могла отказаться разговаривать. Брейтвейт предпринял новую попытку.
— Наш новый психолог пытался провести его психотерапию, — сказал он. — Что вы скажете о докторе Сердале?
Шерсть Кульчет разбушевалась.
— Эта… эта органическая черная дыра! — воскликнула она. — Шерсть у него не движется, он отвратителен, а эти его глаза… Он похож на чудовище из моих страшных детских снов…
— Но наверняка, — прервал ее Брейтвейт, — вы давно переросли страшные детские сны? В особенности — здесь, где ночные кошмары встречаются вам на каждом шагу?
— Все равно он мне не нравится, — буркнула Кульчет. — И моим медсестрам тоже. И мы будем очень рады, когда и Туннекис, и Сердаль покинут госпиталь.
Больше старшая сестра, ничего сказать не пожелала, а когда Брейтвейт продолжил донимать ее вопросами, беседа перешла на личности — вернее, на его личность. Брейтвейт пришел к выводу о том, что у этой кельгианки мышление отнюдь не прямолинейное, а весьма изобретательное.
О'Мара уже несколько часов работал в роскошном офисе администратора, когда к нему зашел Брейтвейт, внешне холодный и подтянутый, но явно взволнованный больше, чем обычно.
