Ча Трат сложила две задние ноги и осторожно приняла горизонтальное положение, но даже ее инопланетной подружке стало ясно, что она вовсе не расслабилась.
— Тебе что-то не дает покоя? — спросила Тарзедт, участливо пошевелив шерстью. — Кто? Креск-Сар? Гредличли? Твоя палата?
Ча Трат молчала, не зная, как ей, целительнице воинов, ответить существу, принадлежащему к иной расе, имеющему совершенно другие моральные принципы, — существу, которое, вероятно, вообще было рабом. Она решила пока относиться к кельгианке как к равной и сказала:
— Не хочу никого обидеть, только мне кажется, что невзирая на возможность приобретения большого объема знаний, на то, что мы имеем дело с множеством разных, прежде незнакомых нам существ, и используем в работе удивительные приборы, деятельность наша однообразна, унизительна, лишена личной ответственности и постоянно осуществляется под наблюдением… она… она рабская. Нам следовало бы использовать свое время более продуктивно — по крайней мере какую-то часть времени, — а не заниматься выбрасыванием экскрементов больных в канализацию.
— Так вот что тебя мучает, — понимающе проговорила Тарзедт, повернув к Ча Трат конусообразную головку. — Глубокое резаное ранение гордости.
Ча Трат на ее замечание не ответила, а та продолжала:
— На Кельгии я была сестрой-суперинтендантом и отвечала за работу сестринского персонала в восьми палатах. Там лежали, конечно, больные одного вида, но мне по крайней мере работа медсестры не в тягость. Кое-кто из нынешних практикантов, и ты в том числе, были врачами, так что я могу себе представить, как они — и ты — себя чувствуют. Но если это и рабство, то рабство временное. Ему придет конец, как только мы завершим курс обучения и удовлетворим запросам Креск-Сара. Постарайся не переживать. Здесь ты занимаешься изучением инопланетной медицины — только не обижайся — практически с нуля.
Постарайся проявить больше интереса к больному с другого, так сказать, конца вместо того, чтобы автоматически собирать его выделения, — посоветовала Тарзедт. — Поговори с пациентами, попробуй понять, что их волнует.
Ча Трат задумалась о том, как же ей втолковать кельгианке, представительнице общества, которое ей представлялось пускай и довольно развитым, но при этом совершенно неорганизованным и бесклассовым, что существуют вещи, которые должен делать соммарадванский военный хирург и которых он ни в коем случае делать не должен. Даже несмотря на то, что медицинскому братству Соммарадвы теперь вряд ли было до нее, она понимала, что в Главном Госпитале Сектора обстоятельства то и дело склоняют ее к не правильному поведению. Ча Трат действовала как ниже, так и выше своей компетенции, и это ее очень удручало.
— Я с ними разговариваю, — сказала она. — Особенно с одним пациентом, и он говорит, что ему нравится беседовать со мной. Я стараюсь никого не обделять вниманием и, наоборот, не выделять, но этот опечален сильнее других. Мне не следовало бы с ним говорить, поскольку его лечение не входит в мою обязанность. Но остальные его просто не замечают.
Шерсть Тарзедт сочувственно пошевелилась:
— Он умирает?
— Не знаю. Не думаю, — отозвалась Ча Трат. — Но он находится в палате уже очень давно. Иногда его осматривают Старшие врачи в присутствии опытных практикантов. Диагност Торннастор разговаривал с этим больным, когда последний раз приходил к нам в палату, но при этом даже не спросил, как тот себя чувствует. Я не читала его истории болезни, но уверена, что препараты, прописанные этому больному, скорее паллиативные [то есть приносящие временное облегчение.], чем лечебные. Не то чтобы его игнорировали или обижали — на него вежливо не обращают внимания. Только я выслушиваю его жалобы, поэтому он ко мне обращается при любой возможности. А мне бы с ним говорить не стоило, пока я не знаю, что с ним, и потому, что это не в моей компетенции.
Шерсть Тарзедт задвигалась еще ритмичнее, и она воскликнула:
— Чушь! Разговаривать — это в компетенции любого, а немного словесно выраженного сочувствия и поддержки твоему больному не повредит. А если он неизлечим, то воды в твоей палате должны кишмя кишеть диагностами и Старшими врачами, стремящимися доказать, что это не так. Да, тут так заведено: медики не сдаются до последнего. И потом: заботы этого больного ты можешь обдумывать, пока занимаешься менее привлекательным трудом. Или тебе не хочется с ним разговаривать?
— Нет, — отозвалась Ча Трат. — Мне очень жаль этого страдающего гиганта, и хотелось бы ему помочь. Но стоит мне задуматься о том, уж не правитель ли он, как у меня сразу пропадает охота с ним беседовать — мне это не позволено.
— Кем бы он ни был у себя на Чалдерсколе, — возразила Тарзедт, — теперь это не имеет значения. И не должно иметь, когда больного лечат. Ну какой вред вам обоим от разговоров? Если честно, то мне твои затруднения совершенно непонятны.
Ча Трат спокойно повторила:
— Это не в моей компетенции.
Шерсть Тарзедт задвигалась, выражая нетерпение.
— Все равно не понимаю. Хочешь — разговаривай, хочешь — молчи. Что хочешь — то и делай.
