Здание стало крениться, потолок задрожал, заморгал свет. И последний куплет ударил по ветхому строению всей оглушительной мощью, снося купол и вырываясь наружу:
– Паришь ты, словно птичка, в небесах,
Щебечешь на различных голосах…
Лети, родная. Милая, лети!
Ты сдохнешь всё равно, как ни крути!
Всё завертелось, заискрило, наступила почти полная темнота, мебель поползла вбок, и среди сего беспросветного бедлама раздался возмущённый голос Дудикова:
– Допелись, кретины! Рубеля зовите, срочно!
Глава 5. Сколько воды утекло
Моя лодка плыла в густом тумане по тихой реке. Я перестал грести, поскольку в этом было не больше смысла, чем просто сидеть на скамье, вглядываясь в дымку и раздумывая о судьбе.
Что я знал об этой реке? Не так уж и много. Текла она в никуда и вытекала из ниоткуда, если вообще текла. Вода её колыхалась, но было ли это течением, мне было неизвестно. Река разделяла мир на две части. Одна располагалась слева, а другая справа, а иногда наоборот. Я точно знал, что река делила именно мир, а не Землю, потому что она была намного больше Земли. Скажем, Земля продолжалась немного в прошлое и совсем чуть-чуть в будущее, а река была всегда.
Я и сам находился вне времени и, казалось бы, должен был знать всё, что могло произойти в прошлом и уж точно случится в будущем, но на самом деле всё являлось мне обрывками и довольно смутно. Почему так, я не знал. Скорее всего, дело в том, что я прожил долгую жизнь, и здесь, вне времени, на меня давили все эти годы, порождая ревматизм, маразм и склероз.
У реки было много имён. Мне их называли разные люди, которых я переправлял с одного берега на другой. Но в именах тоже не было никакого смысла, поскольку река начиналась раньше, а заканчивалась позже не только любого имени, но и всех тех, кто эти имена давал.
Впереди, в тумане, снова забрезжил берег. Мою лодку постепенно тянуло туда, а это значило, что меня ожидала очередная встреча с кем-то, кого надлежит перевезти.
И правда, на выступе скалы над водой виднелась одинокая тёмная фигура. Я знал имя этого человека, или мне только казалось, что я его знал.
– Здг’авствуйте, – сказал он, когда лодка подплыла совсем близко. – Вы не могли бы пег’евезти меня на пг’отивоположный бег’ег?
Я причалил к скале и встал в лодке, глядя ему в глаза.
– Здравствуйте, – ответил я. – Я могу вас отвезти. Но зачем?
– Видите ли, – сказал Лейбниц, уже спускаясь в своих неуклюжих валенках к борту лодки. – Некотог’ое вг’емя назад я умег’. Я пг’едполагал, что нахожусь в загг’обном миг’е, но постепенно стал в этом сомневаться. Видимо, мне только пг’едстоит туда отпг’авиться.
– Садитесь, – сказал я, сел и положил руки на вёсла. – Я вас отвезу.
– Мне кажется знакомым ваше лицо, – сказал Лейбниц. – Я ведь шпион. У меня пг’офессиональная память на лица. Я совег’шенно точно могу сказать, что вас г’аньше видел, но абсолютно не помню, где. То ли тогда у вас не было бороды, то ли наоборот – вы были с бог’одой, но лицо было дг’угое…
– Возможно, – ответил я, и некоторое время мы плыли молча, хотя он долго смотрел на меня, часто моргая глазами.
– А что там, – спросил вдруг Лейбниц, – на том бег’егу? Вы знаете?
– Только по рассказам тех, кто садился мне в лодку, – сказал я. – Но все говорят разное.
– И что говог’ят? – настаивал Лейбниц.
– Кто-то говорит, что там рай, – вздохнул я. – Кто-то – что ад. Многие считают, что там обычная жизнь, скучная и монотонная. Кто-то считает, что попал в бред сумасшедшего…
– Постойте, – нетерпеливо перебил Лейбниц. – Вы о каком бег’егу говог’ите?
Я помолчал немного, глядя в его глаза:
– Да какая разница?
Лейбниц отвёл взгляд и, казалось, съёжился:
– Вы хотите сказать, что там то же самое, что и здесь?
– Это зависит от того, – ответил я, – во что вы верите.
– Я много думал об этом в последнее время, – кивнул Лейбниц, – и пришёл к выводу, что я всё-таки атеист. Я верю в темноту и в полное отсутствие смысла.
– Тогда с большой вероятностью вы это и получите, – сказал я, налегая на вёсла. – Хотя я вам не верю. Как можно после смерти быть атеистом? И с чего вы взяли, что умерли?
– Я покончил с собой, – ответил Лейбниц. – Я вспог’ол себе живот. Я не смог бы жить после этого.
– Так вы сейчас в загробном мире? Или вы всё-таки живы?
– У меня нет ответа на ваш вопг’ос, – Лейбниц развёл руками. – Но г’аны мои зажили. Даже шг’ама не осталось.
– Тогда почему вы должны умереть? Почему для вас вообще должно что-то измениться?
Лейбниц хотел что-то сказать, но только часто-часто заморгал глазами. Лодка уткнулась носом в мягкий песок.
– Мы приехали, – сказал я.
– Вы мудг’ый человек, – сказал Лейбниц. – Ваша фамилия, случайно, не Дуг’ак?
– Нет, к сожалению.
Он тяжело встал со скамьи, перебрался через борт и вздохнул.
– Спасибо. И до свидания.
– Всего хорошего, – попрощался я и оттолкнул лодку веслом от берега.
Меня снова окружал туман, густой и влажный, словно селёдочное варенье. Лодка двигалась вперёд. Зачем? Я не знал. Был ли смысл в моей работе? В этом мире? В тумане вокруг? Меня окружало молчание, не готовое предоставить мне ответы на все эти вопросы.
