— А это кому памятник? — Вместо привычного памятника Щорсу посреди бульвара на коне восседал кто-то другой.
— Нестор Иванович Махно.
— А он разве не контрик? — удивился я.
— Сам ты контрик, это украинский анархист Гуляй Поле, светлая память о черных временах…
Мы выехали на центральную улицу, на Крещатик. Это был почти мой Крещатик, — те же закоулочки и проулочки, — но какой-то странноватый. Архитектуру многих зданий я почти не узнавал. Сика-Пука говорил, что в этом мире немцы «Барбароссу» продули, может, Киев и не был захвачен? Может, красные не взрывали Киев, чтобы немцам достались лишь руины? Может, немцы, уходя, не довершили разрушение? Может, это еще довоенные постройки?
— Док, я смотрю ты спец по Киеву?
— А то! Я тут в свое время с веселыми девчонками все кабаки и кустики излазил! Я ж Киевский медицинский закончил, славные были деньки! Если б не пары, было б совсем замечательно!
— А Крещатик… когда это все выстроили? Не в курсе?
— Не знаю, давно, но с сорок седьмого по пятьдесят четвертый Крещатик подвергли реконструкции…
— А центральная площадь как называется?
— С восемьдесят седьмого года — имени Ивана Миколайчука.
— Козак Васыль? Тот, что в киношке «Пропала грамота» играл?
— Он самый. Ну, вот и приехали! Гостиница «Москва».
Ярко освещенная гостиница, как и в моем Киеве, вздымалась над центральной площадью, по улице Институтской 4, но вид имела завершенный и величественный, а в моем мире она какая-то недоделанная и куцая. Все потому, что в процесс строительства и в чертежи сунул свой дурацкий нос прямо-таки величайший зодчий всех времен и народов — Хрущев. Возомнил себя Херсифроном из Кноса и замечательный проект тупо изуродовал. Ну и чувак! В ООН его пусти — так он туфлей мебель ценную истрощит, в чисто поле выйдет — все кукурузой засадит не пойми за каким хреном, в международную политику всунется — на тебе! Карибский кризис и прямая угроза ядерного уничтожения планеты. А уж архитектором он был и вовсе знатным…
Мы сняли два номера, в один убрел Похмелини, а мы с Гердой устремились в ванную комнату другого — тереть мочалкой потрясающий живот дивных контуров…
Покуда над прической вымытой по полного блеска Герды трудился вызванный парикмахер, я чистил наши пистолеты и листал книгу по истории СССР. Был ли оккупирован Киев, я не разобрался — слишком толстая книга, сидеть еще за ней и сидеть. Зато я выяснил, что в этом мире Вторая мировая война началась первого сентября 1939 года нападением Германии на Польшу, а закончилась 9 мая 1945 года полным разгромом англо-американских войск.
Крушению плана «Барбаросса» в этой книге отводилось слишком много места, и я решил, что полистаю это попозже, а пока я открыл алфавитный указатель и поискал там Хрущева. Нашел — в этом мире он был обвинен и расстрелян в тридцать седьмом в одной связке с Тухачевским, Якиром, Корком, Эйдейманом, Уборевичем, Путной, Примаковым и Фельдманом. В моем мире этих зверюг обвинили в участии в «антисоветской троцкистской военной организации» и состряпали так называемое «дело военных». По приговору суда в заждавшийся их ад отправились все восемь. В этом мире к этим «жертвам» девятым номером пристегнули еще одного палача — Хрущева. И правильно! Прямая выгода в виде прекрасной и не испохабленной гостиницы «Москва» — налицо…
Когда парикмахер закончил свое дело, мы вышли из номера, выманили Похмелини и отправились гулять по вечернему городу.
— Веди нас, док, в ближайший магазин готовой одежды, — сказал я.
Похмелини, уже переодетый в парадную военную форму, вроде той, в которой Муссолини заключал в 1939 году с Гитлером «Стальной пакт», с готовностью кивнул.
Мы неспешно шли по Крещатику в сторону Пассажа. Красивая улица, даже краше, чем в моем Киеве. И люди здесь, по большей части, другие — высокие, красивые, сильные и приветливые, прямо как древние славяне, не то, что в моем мире. Там люди помельче — хилые потомки могучих предков, потому как весь генофонд разбазарили по расстрельным ямам да по полям сражений Второй мировой.
В Пассаже док привел нас в магазин внушительных размеров, уставленный многочисленными стеллажами и вешалками с мужской и женской одеждой и обувью самых разнообразных фасонов. К нам тут же подскочили симпатичные продавщицы.
— Рады приветствовать вас в нашем магазине! Чем мы можем вам помочь?
— Ми есть попасть ф перьестрелька, нам ньеобходьим нофий обмундирофаний.
— Вы пришли куда нужно! Просим…
Я шепнул на ухо продавщице свои соображения по поводу «обмундирования» для Герды, продавщица удивилась, но заулыбалась, кивнула и увела мою «хозяйку» вглубь магазина. Я от сопровождения отказался и прохаживался среди одежды самостоятельно. Каких только нарядов здесь не было! Все, что душе угодно. Я размышлял над проблемой выбора, когда мне на глаза попалось именно то, что нужно…
— О! Святой отец! — приветствовал меня, переодетого в черную тройку с белым воротничком, Похмелини, сидящий в кресле с чашечкой кофе в руках. — Отпустите мне грехи, падре, ибо грешен я безмерно! Ну ты, капеллан, совсем того... — Дока покрутил пальцем у виска.