Мы проезжали домики и здания, ресторанчики, магазинчики и торговые палатки типично китайской архитектуры: все украшено китайским орнаментом, фонарями, львами и драконами; но больше всего меня поразил трехметровый портрет Мао Цзедуна, вывешенный на фасаде какого-то дома. Зачем Мао? Почему не Джеки Чан? Не нравится мне все это!
— Док, а эти китаезы не пытаются провернуть здесь очередной цзэдуновский «большой скачок» или «культурную революцию»?
— Волосатый! — изумился док. — Это ж китайцы! Они работяги, а не самоубийцы! Какая еще революция? Ребята Пронина им быстро контрреволюцию организуют! По типу — всех переловят, яйца в тиски зажмут, и пускай потом катятся на распухших шарах в свой Пекин… Но это если СМЕРШ, а если за дело возьмется КГБ, то редкий китаец до Пекина добежит…
— Как в народной присказке? — спросил я. — По горе бежит в жопу раненый джигит. Далеко не убежит, глубоко кинжал сидит.
— Точно! — сказал док. — Я дубиною машу, сильно выбился из сил, и поэтому меня динозавер укусил!
Мы минули Чайна-таун и я начал узнавать транспортные развязки, видимо, в наших мирах они схожи. Автострада, по которой мы прибыли, похоже, плавно переходила в окружную дорогу, которую я знал, но край города эта дорога явно не ограничивала. По обе стороны светились огнями величественные здания административного типа, высоченные жилые дома, супермаркеты и прочее. Ничего такого в моем мире нет.
Мы вывернули с автострады на мост и выехали на широкий проспект. Проспект освещался стройными рядами фонарей, а по обе стороны дороги и на разделительной полосе были высажены и буйствовали листвой каштаны. Какая красота… Этот проспект я узнал. Прямо картинка из моего детства. Тогда этот проспект хоть и назывался в честь позорного Брест-Литовского мира, но был прекрасен. В 1980 году его переименовали в проспект Победы, и его постигла катастрофа по имени Олимпийские игры в Москве. Каштаны вырубили, выкорчевали и залили асфальтом. Все из-за того, что по проспекту должен был пробежаться какой-то длинноногий хмырь в трусах с олимпийским факелом в руках. Хмырь пробежал и убег дальше, в Москву, завоевывать для советской родины спортивные награды. Зачем родине нужны олимпийские награды я хоть и смутно, но представляю, а вот на черта ради побрякушек-медалек вырубили красивейший проспект — не постигаю…
— Это проспект Победы? — спросил я.
— Какой победы? — удивился док.
— Как какой? Победы над Германией.
— А разве ее победили? Очнись! На себя посмотри, раб германский. — Похмелини укоризненно покачал головой. — Э-э-э… фашисты, вы это… дурь курить завязывайте. Как доктор вам говорю!
Вот ведь прокололся, залюбовался проспектом и совсем забылся. Значит так. Даю себе установку. Германию не победили!
— Это проспект имени Ярослава Мудрого, — поучительно разъяснил док.
— Ето кто такой? — спросила Герда.
— Великий князь киевский, мудрец офигенный.
— Умник еще тот, — сказал я, — но он поумнел настолько, чтоб величаться Мудрым только тогда, когда получил в морду. Интересная история, этот тип только и делал, что убивал своих братьев. Святослава, Глеба и Бориса замочил, во всем обвинил Святополка. Святополк разобиделся и на Мудрого войной пошел, но все просадил, в 1019 сгинул, а Ярослав сразу на брата Мстислава накинулся, но получил по означенной выше морде, угомонился и переметнулся в продвинутые просветители. А вот был другой дядя, некий Владимир Великий. Этот чувак всю жизнь боролся с врагами внешними, успешно боролся, а братьям в глотки не впивался. Понимаешь, Герда, что отсюда следует?
— Ньет.
— Вывод прост: хочешь быть великим — бей врагов, хочешь прослыть мудрым — режь своих!
— Майн фюрер и фельикий и мюдрий ф одьин и тот ше фремья! — гордо заявила Герда.
— Только в нашем мире труп великого мудреца Гитлера поджарили, а кусок его челюсти, по которой произвели опознание, хранится в Москве, — прошептал я на ухо Герде.
Герда сникла — не беда, я ей спинку потру — взбодрится.
Величие! Мудрость! Чепуха. В той Украине, из которой я пришел, национальная валюта — гривна. На банкноте в одну гривну изображен как раз Владимир Великий, а на банкноте в две гривны — Ярослав Мудрый. Потомки оценили величие Владимира в гривну, а мудрость Ярослава — в две, мудрость чуть дороже. Смешно. На гривну можно купить пачку самых дерьмовых сигарет, на две — бутылку пива. Вот и вся цена величия и мудрости. А теперь скажите мне кто-нибудь: стоит ли вообще сеять разумное, доброе, вечное? Зачем? Чтобы потомки на доброе купили сигарет, на разумное — пива, а на сдачу, на вечное — «Чупа-чупсов»?
Мы минули цирк и универмаг «Украина». Универмаг стоял на том же месте, что и в моем мире, но был росточком повыше — небоскреб почище пресловутого Импаер Стейт Билдинг. Чем ближе к центру мы подъезжали, тем узнаваемей становился город. Здешние киевляне заботливо сохранили и отреставрировали здания старой постройки.
— А этот бульвар как называется? — спросил я, когда мы ехали по почти точной копии того, что в моем мире именуется бульваром Шевченко.
— Бульвар Кирило-Мефодиевского общества.
