Только на нём Семён догадался, что местный схимник просто пьян.
— В общем, мне надоело ждать, я устал, я ухожу! Всё! Оставаться небезопасно, район опустел, даже бомжи бегут. Свалку всю передвигают к парку. Сейчас технику увезли, а то совсем рядом стояла, незаметно не выберешься. Отправлюсь сдаваться. Посылать сообщение через явочный пункт инспекции. По районной сети они не отвечают, сменили ключи шифрования… Главе ордена сдамся, или в Совет Адмиралов, плевать! Плевать. Не знаю, можно ли бросать пост, нарушение это кодекса ордена, или нет, и куда меня отправят ещё, но… Спорная ситуация! Выхода не имею. Аудио-копию журнала и вырезки из видео за два месяца взял для отправки в совет. Если кто-то придёт, пусть соберёт всю информацию с камер за последний день и за мной тоже дует. Передислоцировать базу надо. А сам — не могу.
Потом Семён посмотрел отчёт по камерам. Камер оказалось восемь, информации — слишком много. Начиная со второй недели Семён стал пролистывать, а потом и вовсе тыкать хаотично.
Сначала показывали мирную жизнь — автомобили на тесных улицах, густонаселённые кварталы, подростки на велосипедах, дворы. Потом картинка на половине камер резко изменилась. Появились марширующие полки патрульников с роботами, толпы бегущих с чемоданами семей, некогда людные районы опустели. Семён понял не сразу. Когда понял, почесал репу и попытался вдуматься в происходящее, решил даже пересмотреть фрагменты из середины периода.
Но вдруг бункер резко шатнуло, а потом стало непривычно легко. Чай в чайничке наклонился вбок на градусов пятнадцать, потёкло на стол.
— Фиксируется долговременное изменение наружной гравитации, восемьдесят от нормы, — сказала роботётка через полминуты.
