Затем были и имитация выхода из штопора, и полеты по «коробочке» с точными разворотами на девяносто градусов, и заход на посадку с последующим уходом на второй круг.
Особенно сложным оказалось последнее упражнение — «площадка». Нужно было на высоте 200 метров имитировать заход на посадку, точно выдерживая скорость и угол снижения.
— Ну что, — раздался наконец голос Смирнова, — хватит издеваться над машиной. Заходим на посадку.
Я развернул самолет на посадочный курс, перевел рычаг закрылков на второе положение — 25 градусов. Стрелка указателя скорости дрожала у отметки 115 км/ч — ровно по инструкции для данного угла отклонения
— Высота сто… пятьдесят… тридцать… — считал я, глядя на альтиметр.
В последний момент Смирнов слегка подправил мои действия, и самолет мягко коснулся земли основными колесами.
— Руль направления, руль направления! — напомнил он, когда машина еще бежала по полосе.
Я отработал педалями, удерживая прямолинейное движение, пока скорость не упала до минимальной.
Когда самолет окончательно остановился, я почувствовал, как спина промокла от пота. Руки чуть дрожали. Но это не от страха, а от напряжения.
Привыкну.
— Кайф, — проговорил я негромко, когда оказался на земле.
Ступая на бетон, я неожиданно для себя самого осознал разницу: в будущем после полета у меня всегда оставалось чувство какой-то лёгкой отстраненности. А сейчас каждая клеточка тела помнила каждый момент полета. Мои руки держали ручку управления, мои ноги работали с педалями, мои глаза читали показания приборов без помощи компьютера. Я не управлял самолетом — я летал, в самом настоящем смысле этого слова. Словно сам отрастил крылья, а ноги мои заканчивались педалями.
— Ну что, орёл, — Смирнов хлопнул меня по плечу, когда мы выбрались из кабины, — для первого раза — сносно. Обороты в «горке» держал неровно, на посадке чуть не перетянул… Но летать можешь.
Он помолчал, затем неожиданно улыбнулся:
— Завтра в восемь утра на аэродроме. Будешь летать по-настоящему.
Я стоял, сжимая в руках шлем, и смотрел, как осеннее солнце окрашивает крыло Як-18 в золотистый цвет. Эта машинка была проста как топор, но в этой простоте и заключалась её гениальность. Никакой электроники. Лишь тросы, тяги и рычаги. Разорвись трос управления — и ты действительно останешься один на один со стихией. В этом была какая-то особая честность, прелесть мастерства, которую мы потеряли с приходом цифровых технологий.
После того, как Смирнов ушел докладывать о результатах, я остался возле самолета, еще не до конца придя в себя после полёта. Внезапно я услышал за спиной твердые шаги.
— Громов! — раздался знакомый голос.
Я резко выпрямился и повернулся. Передо мной стоял майор Крутов, его обычно строгое лицо сейчас светилось одобрением, которое он, впрочем, не стремился открыто выказывать.
— Первый полет — и сразу с такими упражнениями, — покачал головой Павел Алексеевич. — Не ожидал. Смирнов доложил, что ты справился.
— Я дал слово, товарищ майор, — ответил я. — А я слов на ветер не бросаю.
Крутов пристально посмотрел на меня, и в его глазах я заметил тот самый огонек — почти отеческая гордость за своего курсанта.
— После лекций зайди ко мне, — сказал он коротко. — Обсудим твоё досрочное завершение обучения.
— Есть!
Крутов кивнул и направился к ангару, а я пошел в раздевалку. Руки еще дрожали от напряжения, в ушах стоял гул мотора, хотя самолет уже заглушили.
В раздевалке было прохладно и пусто — все курсанты были на занятиях. Я снял летный комбинезон, оставшись в прилипшей к спине тельняшке, и потянулся к ручке шкафчика…
— Громов!
Голос за спиной заставил меня обернуться. В дверях стояла Катя. Она выглядела так, будто только что пробежала стометровку — щеки горели, грудь вздымалась, пилотка слегка сбилась набок, открывая выбившиеся из-под нее пряди волос. Глаза ее блестели, а пальцы нервно перебирали край форменного кителя.
— Ты… — начала она и вдруг замолчала, закусив нижнюю губу. Глаза ее блестели, будто наворачивались слезы.
Катя сделала шаг, потом еще один, а затем вдруг бросилась ко мне. Я едва удержал равновесие, когда она буквально запрыгнула мне на грудь, обвив руками шею.
— Напугал, — прошептала она прямо в ухо, и голос ее дрогнул. — Я так волновалась…
Я обнял ее, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по ее спине. Пахло от неё духами — что-то легкое, цветочное, и еще ветром, будто она действительно стояла на лётном поле и ждала.
— Зачем переживала? — я осторожно отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — Все хорошо же. Я самолет знаю, как себя. Что со мной будет?
Катя не ответила. Она смотрела на меня. В этот момент она была невероятно красивая и трогательная: вся взъерошенная, с выбившимися из-под пилотки прядями волос, с лицом, еще не остывшим от волнения.
Мы стояли так несколько секунд, просто глядя друг на друга. Потом я наклонился и поцеловал ее.
Катя ответила сразу — горячо, крепко прижимаясь ко мне. Ее пальцы вцепились мне в тельняшку, будто она боялась, что я снова куда-то улечу.
