Я молча кивнул ему в ответ. Мы двинулись вдоль обледенелых перил, под ногами похрустывал снег. Набережная была почти пустой, только редкие парочки прогуливались, да дворники сгребали снег в кучи.
— Что вы делаете в Волгограде? — спросил я, нарушив затянувшуюся паузу.
— Работа, — коротко ответил Ершов, не сводя глаз с реки.
Мы снова пошли молча. Морозный воздух щипал щёки, а солнце, пробившись сквозь облака, бросало золотистые блики на лёд Волги. Вдалеке виднелись краны — чёрные силуэты на фоне бледного неба. Город медленно залечивал раны. Здесь, на набережной, уже не было следов войны, но стоило свернуть вглубь улиц — и взгляду открывались пустыри с покорёженными оградами, здания с заколоченными окнами, стены, испещрённые следами пуль.
Я помнил из прошлой жизни о Сталинградской битве. Эти камни под ногами, эта набережная — всё это было полем боя. И сейчас, спустя годы, город словно дышал тяжело, с перебоями. Но люди жили. Строили. Дети бегали по улицам, женщины торговали на рынках, а летом из открытых окон во дворах наверняка доносились радиопередачи и запахи щей.
Волгоград выжил. И я знал, что он не просто восстанавливается. Он возвращает себе будущее.
— Как там отец? — Поинтересовался я, выныривая из размышлений.
Ершов кивнул:
— В порядке. Его уже выписали, и он приступил к работе.
— А расследование? — я сделал так, чтобы голос мой звучал ровно.
Капитан неопределённо мотнул головой:
— Пока нет ничего конкретного.
Мы снова погрузились в молчание. Я украдкой рассматривал Ершова: его непроницаемое лицо, внимательный взгляд, чуть опущенные плечи. Он явно не собирался делиться подробностями. Но зачем-то же он дождался меня? Сомневаюсь, что наша встреча была случайной.
— Не лез бы ты никуда, Громов, — вдруг произнёс он, не поворачивая головы.
Я посмотрел на него с непониманием:
— Так я и так не лезу. Времени нет. То учёба, то полёты.
Ершов скептически хмыкнул, но ничего не ответил. Мы дошли до места, где набережная переходила в городскую улицу.
— Хорошо, если так, — проговорил Ершов и направился к переулку. — Береги себя, Громов, — бросил он на прощание, сворачивая в переулок.
— До свидания, товарищ капитан, — ответил я, глядя в его удаляющуюся спину.
По дороге в училище я всё размышлял о словах Ершова. «Не лез бы ты никуда, Громов» — звучало как угроза, но в его голосе я не услышал злость. Скорее… усталость? Или даже тревогу. Но о чём? Если он знает что-то об отце, почему не говорит прямо? Или дело не в отце, а во мне?
Ведь Ершов не просто так появился на набережной. Он ждал меня. Значит, следил. Или ему кто-то приказал.
И почему он так уверен, что я во что-то лезу или влезу? Может, просто хочет, чтобы я не совал нос в дела, которые меня не касаются? Например, в расследование. Или знает что-то, о чём я даже не догадываюсь?
В голове крутились эти мысли, пока я шёл по улицам города. Волгоград жил своей жизнью, а я пытался понять, что же на самом деле означала эта встреча на набережной.
После прогулки по городу, я вернулся в расположение училища строго к назначенному сроку. Часовой на КПП проверил мою увольнительную, сверил время и кивком разрешил пройти. В казарме я переоделся в повседневную форму, аккуратно сложил парадный китель, а билеты в театр убрал в конверты, чтобы не помять. Оставалось только вручить их Наталье — как и обещал. Свои билеты я убрал в тумбочку.
Поправив форму перед зеркалом, я мысленно прокрутил планы на оставшийся день. Впереди меня ждала самоподготовка. Нужно доработать конспекты и выделить ряд непонятных моментов.
Ещё сегодня нас ждала очередная тренировка с Гаджиевым, а вечером в клубе училища покажут фильм «Отец солдата». Сходить нужно обязательно, ведь политрук наверняка потребует написать рецензию в стенгазету. В прошлой жизни я смотрел этот фильм — картина сильная, про войну. Но детали давно уже стёрлись из памяти.
Выходило так, что свободное время у меня было только сейчас. Полчаса — не более. Поэтому я решил сходить в санчасть и отдать Наталье билеты, чтобы поскорее закрыть этот вопрос.
Я вышел из казармы, поправив ремень и фуражку. В выходной день территория училища казалась непривычно тихой — большинство курсантов ещё не вернулись с увольнительных. Только дневальные на постах да дежурный по училищу патрулировали дорожки.
К санчасти вела узкая дорожка, обсаженная молодыми деревьями. Здание стояло чуть в стороне от главных построек — одноэтажное, с большими окнами и свежим зелёным козырьком над входом. На двери красовался красный крест, выкрашенный ещё в конце января.
Войдя внутрь, я увидел дежурного, сидевшего за столом у входа с журналом посещений.
— Курсант Громов, — представился я, снимая фуражку. — Разрешите пройти к медсестре Наталье Михайловне?
Дежурный поднял на меня усталые глаза, взял ручку:
— По какому вопросу? — спросил он. — У них скоро обход.
— По личному, товарищ дежурный.
Он хмыкнул, открывая журнал:
— Личное… Здесь у нас личного не бывает. Записывайся: фамилия, время, цель визита.
Я аккуратно вписал в журнал: «Громов С. В., 13:45, передача документов». Дежурный проверил запись и кивнул:
