Автор этой книги писатель Геннадий Александрович Семенихин, перу которого принадлежат известные широкому кругу читателей романы «Летчики», «Над Москвою небо чистое» и повесть «Пани Р
Посвящается нашим первым летчикам-космонавтам и тем, кто сделал возможными их полеты, — Сергею Павловичу Королеву и другим нашим замечательным конструкторам, чьи имена еще не названы человечеству.
Это не история Звездного городка и не рассказ о судьбах героев космоса, чьи имена обошли весь мир. Этот роман повествует больше о завтрашнем дне, чем о сегодняшнем, и поэтому не удивительно, что правда переплелась в нем с вымыслом и догадками. Полагаю, что люди, которые во много раз лучше автора знают подробности жизни и подготовки космонавтов, не осудят его за это.
А теперь об Алексее Горелове и его товарищах...
Летом 1961 года, возвращаясь в Москву, первый космонавт мира Юрий Гагарин должен был проследовать через Верхневолжск. Небольшой городок уютно расположился в излучине Волги. Лишь после него река выпрямлялась и, еще более оживленная бесчисленными судами, величаво шла к Ярославлю, Костроме и дальше, дальше... до самой Астрахани. Нигде, однако, так часто не выбегают леса сразу к обоим ее берегам, как у Верхневолжска, Купаются в тихоструйных водах отражения озорно подбоченившихся молодок-березок, спесивыми свекровями высящихся над ними сосен и гордых дубов, которые стоят величаво и молчаливо, убежденные в своей вечной мудрости и силе.
Сказывали, что когда-то давно леса эти насадил вернувшийся из ссылки русский инженер. К семье в Петербург, по указу царя, его больше не допустили, и он скоротал свою жизнь на этих берегах, в чахотке и исступленных заботах о молодых лесонасаждениях. Так это было или не так, судить теперь трудно, но вымахали замечательные эти леса, дожили до наших дней и стали гордостью Верхневолжска.
Много лет назад по всей Волге, от верховья до устья, славились его искусные сапожники. Сапоги, хоть юфтовые, хоть из хрома, хоть с напуском и шикарными короткими голенищами, или модные дамские ботинки с высокой шнуровкой местные умельцы делали так, что не один заезжий купчик богател на заказах и поставках. А квас, которому не было равного ни в Твери, ни в Нижнем Новгороде! А медовуха и брага, появлявшиеся по праздникам! Да и пряники местные со штемпелем известного по всей Волге купца Буркалова тоже что-то значили, хоть и были похуже вяземских и тульских.
Это был местный воротила, владевший верхневолжскими капиталами. И над пакгаузами пристани, и над пивоваренным заводом, и над единственной в городе деревообделочной фабрикой висели железные и деревянные вывески с намалеванной аршинными буквами его фамилией. Купец щеголял в грубых холщовых рубахах и юфтовых подкованных сапогах, запросто поднимал с грузчиками огромные тюки, если надо было для вдохновения показать им «русскую силушку». Был он в меру богомольным, но, когда входил в запой, поминал господа бога такими словами, что местный отец Амвросий не раз поговаривал об отлучении его от церкви. Доходили эти разговорчики и до самого Игната Гавриловича, и когда, хмельной, встречал тот духовника, издевательски потрясал толстенным, набитым сторублевками бумажником из заморской «крокодильей» кожи и несусветно орал:
— От бога меня грозишься отлучить, длиннобородый! На-кось, выкуси. А вот это видел?! Да я за эти червончики какого хошь себе бога выберу, хоть языческого, хоть лютеранского!
Высокий, нескладный отец Амвросий дрожащей рукой спешно осенял себя крестным знамением, мотал головой:
— Изыдь, окаянный, анафема тебя забери! В аду синим пламенем гореть будешь.
— Что? — хохотал купец. — А ты видал, каким синим пламенем моя буркаловская водка горит? Да такого ни в аду, ни в раю не сыщешь, долгогривый!
Буркаловские запои, или, как он сам их именовал, «циклы», доходили обычно до десяти дней. Потом с вытаращенными рачьими глазами приползал он из какого-нибудь притона, заросший, сгорающий от озноба, и, ни к кому не обращаясь, твердил:
После лютой бани, смывавшей бесовскую алкогольную накипь, Буркалов целый месяц работал как вол, питался лишь щами да гречневой кашей с парным молоком — вплоть до вступления в очередной «цикл».
Когда грянула Октябрьская революция, в маленьком Верхневолжске было еще некоторое время тихо, и только на деревообделочной фабрике рабочие стали поговаривать, что не худо бы учредить местный Совет, как это сделано в других городах, дать Буркалову и всем остальным богатеям по шее, да и зажить по-новому. Сам купец находился тогда в завершении очередного «цикла». Когда ему, посиневшему от пьянства, втолковали, что произошло в Питере, купец побледнел и, матерно выругавшись, приказал:
— Заложите лучшую тройку. Цыгана — коренником... На фабрику поеду. С рабочими хочу объясниться.
