Архангельский попал в шалаш, где уже расположились Кочетков, Николаев и Морозов. Через несколько минут все спали как убитые.
В 11 часов ночи вновь завыли «Юнкерсы» и послышались разрывы бомб. Нужно было бежать прятаться в щель, но где она, в темноте не разберешь. Решили вернуться обратно в шалаш. Архангельскому нестерпимо захотелось курить.
Инженеры растерялись.
— Поймите, Александр Александрович, огнем мы себя демаскируем.
— А я незаметно закурю, — упорствовал Архангельский.
Пришлось уступить. Архангельский лег на землю, его укрыли с головой шинелью, и он с наслаждением втягивал табачный дым, чувствуя, как каждую минуту земля под ним содрогается от разрывов бомб.
Через несколько минут к нему под шинель кто-то заполз и тоже закурил. Так они «перекурили» эту ночную бомбежку. А наутро с изумлением обнаружили, что щели были отрыты всего в 10 метрах от их шалаша…
Так, день ото дня набираясь фронтового опыта, кочевали они по аэродромам.
Уже в конце их пребывания на фронте они чуть не попали в плен. Ехали по лесу. В кабине, как обычно, сидел Ильюшин с картой и показывал дорогу. Внезапно дорога раздвоилась. Грузовик остановился. Все вышли. Ильюшин с картой в руке спорил с зам. наркома Кузнецовым.
Ильюшин хотел ехать по левой дороге, а Кузнецов — по правой. Кочетков, стоя за спиной Кузнецова, поддержал его. Вообще-то Кочетков, хотя и был военпредом и носил в петлице одну шпалу, в сущности, оставался штатским инженером. Он кончил МАИ в числе «парттысячников», а потом все время работал на заводе имени Фрунзе, выпускавшем двигатели Микулина. В демократичной атмосфере ОКБ, где право голоса имел любой инженер и где решающим было не кто говорит, а что говорит, он привык, чтобы все его слова, тем более относящиеся к делу, принимались всерьез.
Услышав мнение Кочеткова, Ильюшин взорвался — видимо, сдали нервы: сказались непрерывные бомбежки. Весьма резко он объяснил, что в армии капитаны не суются к генералам с советами.
В ответ Кочетков, вместо того чтобы взять под козырек и ответить: «Слушаюсь», как обиженный студент на экзамене, пожал плечами и полез в кузов.
Машина поехала по левой дороге. Ехали долго — часа два. И все время лесом. Наконец лес стал редеть, и впереди открылась поляна, а за ней село. В эту минуту из кустов с автоматом наперевес выскочил солдат.
— Стой! — грозно приказал он, направляя ствол на кабину.
Грузовик остановился.
— Кто такие? — он подошел к машине. Ильюшин достал свое удостоверение. Генеральские звезды и депутатский значок произвели впечатление.
— Куда едете, товарищ генерал?
— Вон туда, — Ильюшин показал на виднеющуюся в двух километрах деревню.
— Эту деревню немцы два часа назад заняли, — ответил солдат, возвращая Ильюшину удостоверение.
Шофер тут же, не ожидая команды, развернул грузовик и начал газовать обратно.
В кузове Кузнецов сначала от души выматерил немцев, а потом Ильюшина — за упрямство.
— Хороши бы мы были, когда целый грузовик конструкторов прямо немцам в лапы угодил. А что о нас наши подумали бы? Да мы бы даже застрелиться не успели, — горячился зам. наркома.
— И командование тоже хорошее: ни конвоя, ни сопровождающих, сказал Заславский.
— Ну, наркомат тоже хорош, Василий Петрович, — добавил Архангельский. — Из чего, спрашивается, стреляться? На фронт отправляют, даже пистолета не дадут. Какой-то дурацкий бердан с одним патроном — галок пугать.
— Пистолет-то вон у Кочеткова есть, — возразил Кузнецов. — Он-то и должен будет всех ликвидировать в случае чего.
— И меня? — спросил Архангельский.
— Да что вы, Александр Александрович, — воскликнул Кочетков. — Да разве я посмел бы такого уважаемого человека. Этот ТТ я лично для себя взял.
Все расхохотались. Смех снял напряжение.
Через два дня отправились обратно в Москву. Проезжая через Вязьму, изумились: девять дней назад это был чудный тихий городок. Теперь груды щебня и дымящиеся пожарища.
Часам к девяти вечера проехали Кубинку.
— Василий Петрович, — сказал Архангельский, — пока до Москвы доберемся, темно будет. Наверняка в налет попадем. Грузовик приткнут в подворотню, а мы так всю ночь куковать будем. Лучше сейчас свернем с Минского шоссе, переночуем в какой-нибудь деревеньке. А завтра на рассвете поедем. Хоть одну ночь без бомбежки спокойно поспим.
— Верно, Александр Александрович, — кивнул зам. наркома и постучал по крыше кабины шоферу. — Сворачивай на проселок.
Через полчаса въехали в небольшую деревню. Загнали грузовик в старую ригу, а сами пошли в избу. Умылись. Архангельский, хитро улыбаясь, открыл свой чемоданчик.
— Василий Петрович, — обратился он к Кузнецову, — не кажется ли вам, что мы имеем право по поводу благополучного окончания поездки на фронт? — он вынул бутылку спирта.
— Безусловно, Александр Александрович. — ответил Кузнецов, вынимая из своего саквояжа бутылку портвейна.
Ильюшин кивнул и молча достал откуда-то коньяк.
— Жаль, закуски нет, — сказал Кузнецов. — Ну да мы попросим хозяйку картошечки нам нарыть молодой, огурчиков.
