– Работать на кухне?
– Нет, я отвезу тебя в Париж, я там должен усовершенствовать свои знания о шампанском: какое пьется за поздним завтраком, какое – в полдень, какое в обед. Про ужин я знаю, но меня интересует иной напиток – тот, который употребляется для поднятия духа в воскресенье.
– И это?
– Это... Не помню точно, как его готовят. Знаю только, что он называется...
– Как?
– Падший ангел, – говорит Джон. – Извини, это не к тебе относится.
ДЖОН выгнал маленькую машинку марки «фиат уно», а я, чтобы нас не видели вместе – мы так договорились, – вошла в «Бар Кук-ри» со двора, на кухню. Рекса я обнаружила в дверях, ведущих в зал. Он знаком приказал мне молчать. Я подошла. В «Баре Кукри» царила торжественная тишина. Я не видела, но только слышала чтеца-декламатора:
Я глянула на повара Рекса: он кивнул. Я пробралась за стойку. Мики удивленно объяснил мне:
– Агония романтизма! Чокнутые французы...
Раймонда, принеся мне виски безо льда, велела нам умолкнуть. В глубине бара виднелась небольшая сцена, а светящиеся буквы летели в вышине, разъясняя непонятливым: «АГОНИЯ РОМАНТИЗМА». Сцену оформляли КФОР и капитан Жан-Мишель Мартин, за роялем – Роз-Мари.
Рояль дзынькнул, как разбитый стакан, и тут на сцене, сопровождаемая лишь одним лучом рефлектора, появилась почти голая девушка, демонстрируя солдатам в баре под звуки рояля свою жопу. Она декламировала по-французски – светящиеся титры, совсем как в кино, переводили ее слова на сербский:
Бросая в зал стихи, прекрасная француженка сбрасывала одежду предмет за предметом и в конце концов, к полному восторгу солдатской публики, оказалось, что у красивой телки наличествует здоровенный хуй...
Свет софитов со всех сторон расстреливал «Бар Кукри», между двумя выстрелами я заметила Джона, стоящего в дверях бара. Я подумала, что это хороший знак. Потому что боялась я только одного – что меня найдет майор Шустер. Раймонда принесла мне выпивку.
– У меня еще есть.
– У тебя и майор Шустер есть там, у стойки.
– Да в рот его ебать!
– Не ругайся по-сербски! – предупредила Раймонда.
– А что, Мики по-албански матерится? – продолжила я.
– Нет, Мики так мило ко мне относится, что в конце концов заебет насмерть! – ответила Раймонда по-сербски и добавила: – У вас в сербском такие выражения есть, что по-албански и не скажешь. Заебать, например, – это на сербском что угодно означает!
– Заебешься, – продолжила я, – но только в том случае, если влюбишься!
– В Мики? – спросила Раймонда.
– В кого угодно, – говорю.
– Сейчас я свободна, – говорит мне Раймонда, – и влюбиться могу в кого угодно. Посмотри, какой выбор – от Техаса до Непала. Следую твоему примеру: скольких ты водишь на поводке?
– Троих, – отвечаю.
– Как тебе это удается? – спрашивает Раймонда.
– Не отдаю им ни пизды, ни Сербии, этим и держу.
Раймонда поцеловала меня.
– Ты прелесть, Мария, не вздумай из При-штины сбежать, я тебя под свою защиту возьму.
– Как ты избавилась от Canada Press? Она что, опровергла свой материал, ну, про то убийство, что ты выдумала?
– Да, она собиралась дать опровержение, но – мертвые молчат...
– Вы что, убили ее?! – спрашиваю.
– Нет, Мики только пригрозил, и мы ее больше не видели.
– Теперь ты еще больше обязана Мики, – напомнила я.
– Я ему дала, но не Албанию, – с улыбкой ответила мне Раймонда.
– Вы тут полегче, – предупредил нас Мики. На маленькой сцене появился солдат, переодетый бедуином. Он продекламировал:
«Бар Кукри» сотрясался от аплодисментов и требований выпивки. На сцене опять появился французский капитан Жан-Мишель Мартин:
– Это были стихи французского поэта Бодлера, который, будучи предвестником агонии романтизма, написал дивные стихи о чернокожей девушке. Прошу вас, мисс Дорз!
На сцену вышла мисс Дорз, легко одетая, но с большим револьвером на ремешке через плечо. Одной рукой она поигрывала его рукояткой, и на ее черном лице грубо выделялись толстые губы, намалеванные белой помадой. Негритянка читала, прохаживаясь по сцене, будто подстерегая кого-то:
