После службы Виллемина пошла из храма, а на площадь уже подали белую с серебром карету, и лошадки, шестёрка, тоже были белые: коронуем белую королеву — наш чистый свет. И шествие вышло хоть куда: карета государыни, открытый экипаж, с которого Иерарх Прибережный раздавал всем благословения, королевский кавалерийский полк с трубачами и барабанщиками, гарцующие верхом молодые аристократы… Весь народ валил за нами на гвардейский плац, где уже было построено каре гвардейцев, а прочие готовились к параду, — и Виллемина поднялась на помост в хвойных ветках и звёздочках, чтобы приветствовать войска.
Мы сделали настолько красивый праздник, насколько вообще возможно. Городские гуляния продолжались до полуночи: повсюду в городе играли оркестры и горели фонари, повсюду продавались горячий пунш, сладости и пирожки с рыбой, и на всех площадях, где можно было устроить танцы, мы устроили танцы. И никто не расходился, потому что люди ждали гвоздя программы, — а гвоздь программы наступил в полночь, на набережной за Дворцом, когда все фонари погасили, оставили только свечи, и стали видны звёзды, потому что к ночи слегка подморозило, как по заказу.
Звёзды осыпали всё небо — и, в общем, никто бы не усомнился, что Господь и впрямь глядит на наш мир, а с ним все ангельские сонмы. Море, спящее подо льдом, казалось парчовым белым покровом на мире — и снег поблёскивал, как крохотные бриллианты на этом покрове.
Взору Божьему отслужил сам Иерарх, голос у него был о-го-го, профессионально поставленный, не просто громкий, но и проникновенный, трогательный — в общем, правильный голос. И после традиционного обращения «Узри, Отче Небесный, чада свои» Агриэл ещё добавил молитву во здравие и славу государыни — а потом уже хор запел.
А Виллемина стояла рядом с помостом для причта, как прихожанка, — в окружении нас всех, в шубке из драгоценных междугорских лис, совершенно серебряной, со свечой, — и я думаю, что очень и очень многие её такой запомнили навсегда. Юная государыня, которая вместе со своим народом молится под звёздным небом.
Лучше и выдумать было нельзя.
И уже в третьем часу пополуночи, в любимой гостиной, озябшие, как бродячие кошки, потому что невозможно было, конечно, одеться по-настоящему тепло, мы с ней сидели на диване, укутавшись в один пушистый плед, отогревались — и она выдохнула:
— Мы хорошо отработали сегодня, дорогая Карла. Хорошо. Я даже не буду пока звать Броука — о том, что сегодня было плохо, мы узнаем завтра.
— Ого, — удивилась я. — А почему ты думаешь, что где-то было плохо?
Виллемина чуть-чуть усмехнулась:
— Иначе просто быть не может.
Тяпка положила ей голову на колени, и Вильма гладила её между ушей. А мне стало слегка не по себе:
— Но ведь прошло настолько здорово… Знаешь, я даже не ожидала, что выйдет так здорово.
— Благодать, наверное, — печально улыбнулась Виллемина. — Или везение. В любом случае — возблагодарим Господа, как сможем, милая Карла: завтра у нас будет непростой день.
Именно так и получилось.
На следующий день мы проснулись рано. Оказывается, Вильма тоже любила это милое время: раннее утро после Новогодья, когда все гуляли всю ночь, город спит, стоит просвеченная сонная тишина, а в мире такая нежная благодать, будто Господь после вчерашних молитв на него хорошенько посмотрел — и отряхнул от зла, как от пыли.
И мы сидели на широком подоконнике в одних рубашках и нижних юбках, улыбались непонятно чему, пили подслащённое молоко и смотрели на сонную площадь Дворца. Её чуть-чуть припорошил снег — и на том снегу ещё следов не было.
— Начало дня — просто хорошее, — сказала я.
— Поглядим, — улыбнулась Виллемина и позвала камеристку.
Леди Друзелла пришла тут же, совершенно свежая, с тщательнейшей причёской, с ясной улыбочкой, будто и не легла уже основательно после нас. Принялась помогать Вильме надевать её особый корсет.
— Просто жаль, что это подделка под ребёнка, — хихикнула Виллемина, подтягивая шнурки. — Если бы он был настоящий, я знала бы, за что страдаю.
— Мы облегчили его, насколько возможно, — сказала Друзелла. — Но уж совсем невесомым делать нельзя, государыня: станет заметно, насколько вы резво порхаете. Дамы в положении — и неторопливые, и чуточку неуклюжие.
— Я неторопливая и неуклюжая даже не чуточку, — сказала Вильма. — Не слишком приятно. Если бы было возможно, я бы родила дитя раньше срока.
— А почему невозможно? — спросила я. — Так ведь бывает, некоторые младенцы даже остаются живы.
Виллемина качнула головой:
— Нет! Принц должен родиться точно в срок, идеально здоровым. Это же наследник, дорогая! Если уж мы взялись это играть — оно должно быть сыграно как следует.
Когда Друзелла заканчивала укладывать Вильме волосы, одна из наших новых фрейлин заглянула сообщить, что государыню ожидают в гостиной.
— Мессир Броук.
— Который не дал государыне даже позавтракать, — укоризненно сказала Друзелла. — Государыня и так питается только благочестием, молоком и крошками печенья — в её-то положении!
— Пригласите мессира Броука на завтрак, — улыбнулась Виллемина. — Мы побеседуем в столовой.
