— То есть, если бы мы могли, мы бы уже, — сказал Клай. Он понял.
Я села. Мне хотелось заплакать. Клай присел передо мной на корточки, заглянул в глаза:
— Карла, если бы я знал как! Мы ведь все понимаем… а за некромантами они просто охотятся, эти гады. Наши стараются не сдаваться в плен… лучше покинуть юдоль… но бывает всяко. И все, все наши об этом думают, но…
— Ты же общаешься с адмиралом, — сказала я, сделав отчаянную попытку втянуть слёзы обратно в глаза. — Может, Олгрен знает?
— Олгрен же не может ходить по Перелесью, — сказал Клай мрачно. — И без зова. У вампиров есть жёсткие ограничения полномочий, даже жёстче, чем Сумеречный кодекс. Пару раз обращённые Олгрена дрались вместе с нами, но то — на нашей земле… тут их могилы, в этом роде… а там… ты же понимаешь, почему через зеркала ходим мы с Доликой…
— Стоп! — заорала я. — А Ричард?!
— Что — Ричард? — удивился Клай. — С Ричардом мы не работаем, мне его сюда не позвать. Пойдём, я тебе покажу что-то.
Я пошла за ним, но в дверях гостевой квартиры мы столкнулись с ординарцем, который тащил жестяной заварник с травником и котелок, полный плюшек, посыпанных мелким сахаром. С ним был Барн, сияющий улыбкой и стеклянным глазом, Барн, который отвесил какой-то средневековый поклон:
— Здравствуйте, леди Карла! Плюшки разделили между всеми живыми, по всему лагерю пахнет так, что можно обалдеть. Я — за своей долей.
— Здорово! — обрадовалась я. — Спасибо, ужасно рада видеть вас всех и плюшки!
— Видали, леди-рыцарь, какая у нас тут дисциплина? — хмыкнул Клай.
— Не сердись, — замурлыкала Долика тоном записной подлизы. — Знаешь, Клай, иногда ведь даже нам хочется… а живым — и тем более…
— Ага, — сказал Дорин. — Иногда запах чувствуешь — и кажется, что тоже голодный.
— А вкуса нет, — сказала Долика.
— Немного есть, — возразил Дорин.
— Ты пробовал еду? — удивилась я.
— Иногда очень хочется сладкого, — смущённо сказал Дорин. — У нас языка нет, но если чуть-чуть намазать губы мёдом или сиропом — вкус совсем немножечко чувствуется.
— Ерунда это всё! — фыркнула Долика почти как я, вздёрнув носик. — Волшебным бойцам всякий там сахар ни к чему!
Отвлекли нас. Я отметила, что третий Узел, оказывается, позволяет немного чувствовать вкус, подумала, что это надо обязательно рассказать Виллемине, — но всё это было как рябь на поверхности, потому что в глубине залегли страх и тоска. Я думала о Лансе, о том, какой он обаятельный охламон, — и мне становилось холодно… но когда я думала, что Ланс там точно не один, хотелось просто выть, скулить в голос.
Но плюшки мы с Барном съели: я тоже была голодная.
— Что ты мне показать хотел? — спросила я, запивая плюшку травником, горьковатым и непривычным, но очень и очень ароматным.
— Рабочее зеркало, — сказал Клай. Он, кажется, просто любовался, как мы едим, во всяком случае, вид и тон у него были такие. — Мы соорудили из заброшенной избушки что-то наподобие армейской часовни, наш капеллан принёс туда Око и пару покровов с райскими цветами — кто-то из аристократов пожертвовал, красивые…
Ничего себе, подумала я, но ничего не сказала. Только кивнула.
— Вот да, — продолжал Клай. — И зеркало у нас там. Мы — воины Божьи, мы туда выходим. Олгрен и его свита — воины Сумерек и Промысла, они тоже выходят. А вот кто-нибудь из адских тварей не войдёт: и освящено, и намолено. Наставник Авис специально только там и молится.
— Молодцы вы, — сказала я. — Всё правильно. Но надо позвать Ричарда. Где не пройдёт Олгрен, потому что там для него чужая земля, там пройдёт Ричард: там у него абсолютные права.
Клай, конечно, Ричарда знал плохо. Я даже не помню, разговаривал он с ним хоть раз или нет. И именно поэтому ему не пришло в голову, что именно с Ричардом надо общаться в первую очередь: в таких случаях люди начинают думать, что вот, перелесец, перебежчик… и кто знает, что у него на уме… И Клай, видимо, думал что-то в этом же роде: слишком уж у него был скептический вид.
Но мы вместе пошли в часовню с зеркалом, когда стемнело. Долика тоже просилась, но мы оставили её с братом отдыхать: в ближайшие ночи может понадобиться её помощь, она должна быть готова.
Она попыталась повозмущаться, но у неё не получалось спорить с Клаем. Двойняшки к нему уже очень серьёзно относились… может, даже впрямь как к отцу. Во всяком случае, слушались беспрекословно. Тем более — с ними остался Барн, они устроились играть в фишки-шарики в той самой гостиной. Не ложились, ясно, что ждали новостей.
Мы вышли в летний вечер, густо-синий и невероятно ароматный. Лес вокруг секретного лагеря благоухал таким настоем трав, тёплой земли, согретой за день листвы, ягодным, цветочным духом, что голова сладко кружилась. Стемнело и стало прохладнее, поднимался туман — и фарфоровые бойцы, стоящие у штаба в карауле, в тумане казались статуями, одетыми в форму. Было тихо, только поодаль слышались весёлые голоса и кто-то лихо играл на аккордеоне. И нигде не горели огни, лишь впереди маячил единственный огонёчек, еле теплился.
