— Смотри, — Лу указал на отпечатки острых копыт, пересекавших тропу, — олень с двумя важенками прошествовал, пяти минут не прошло. Видал, кто-то из них писнул? Пяти минут нет. Нам бы полагалось их заметить. Похоже, старею.
— А сколько тебе, Лу?
— В прошлом году тридцать три было. Самое время для распятия. Вместо того я женился. На следующий год будет тридцать пять. Можно выставлять себя на выборах президента.
— Ты собираешься выставиться на президента?
— Есть над чем подумать. В Гвадалупском округе. поддержка будет. Поживем, увидим.
Солнце уже висело над самым оплечьем горы, но с силою било пока с безоблачного неба, когда мы с Лу вернулись на старый проселок и отмерили несколько его последних зигзагов перед ровной площадкой, где помещались кораль и хижина. Гнедой жеребец, расседланный и лоснящийся, пасся близ кораля. Дымок вился над трубой печки, стоявшей в клетушке, а в дверях, заслышав наших лошадей, появился дедушка.
— Добрый вечер, — сказал он. — Так я и думал, сейчас мои парни появятся. Три банки фасоли и сковородку солонины я поставил на огонь.
— Для начала сойдет, — откликнулся Лу.
Мы спешились, расседлали коней. От усталости мне показалось, когда я нес седло к изгороди кораля, что весит оно добрых пять сотен фунтов.
— Голубчика можешь, Билли, не привязывать, — распорядился дедушка. — Он будет держаться Крепыша. Только почисти слегка.
Лу привязал к изгороди своего коня. Мы вычесали лошадей ветками можжевельника и пошли в хижину, навстречу запаху еды. В каморке, чистой и прибранной, помещались железная койка, стол и стулья, шкафчик, полный консервов, керосиновая лампа и прочее, в том числе мешок зерна, подвешенный за проволоку к одной из балок, чтобы осложнить жизнь мышам и белкам. Кофейник грелся на плите.
— Пахнет отлично, — заметил Лу.
— Еще не совсем готово, — сказал дед, вилкой помешивая мясо. Мне он протянул пустое ведро. — Не наберешь ли, Билли? Мы примемся за ужин, как ты вернешься.
— Да-да. — Я проглотил свое неудовольствие, взял ведро и направился к роднику в лощине, тропинка вилась под скалой, меж крупными камнями, стройными высокими желтоствольными соснами, и выводила к щели, к пещерке в глубокой складке на горе. Воздух здесь был прохладный, свет зеленоватый, рассеянный. Подумалось о льве.
Я опустился на колени у песчаного ложа источника и напился с ладоней, прежде чем набрать ведро. В щели стояла особенная тишина: не доносились сюда ни ветер, ни птичьи крики, ни иные звуки, лишь нежное журчание воды, сбегающей по замшелым камням и теряющейся в заросшем болотце чуть пониже родника.
Я возвратился в хижину, ведро воды оттягивало руку. Дедушка раскладывал ужин в металлические тарелки и разливал по кружкам кофе. Лу стоял у кораля, задавал корм лошадям.
— Приступить! — скомандовал дед. А мне добавил: — Воду поставь на печку и выходи с тарелкой на воздух. Слишком здесь жарко.
Мы втроем уселись на траве под стенкой клетушки, в тени, лицом к залитому солнцем простору. Какое-то время не разговаривали, слишком были заняты, чтобы любоваться открывающимся пейзажем, ели вкуснейшее, наверное, в мире блюдо. Потом, после добавки, сытые и удовлетворенные, отставили свои тарелки, стали беседовать и рассматривать окрестность.
— Как это я сигары забыл!
— Возьми набивную. — Лу предложил дедушке сигарету.
— Говорят, женщины обожают эти штучки, — тот вертел ее в пальцах.
— Верно, — ответил Лу, — а я обожаю женщин.
Они закурили, а я вытянул стебелек из травы и стал его жевать. И смотреть. Было на что посмотреть отсюда. Имея огромную гору за спиной, можно было видеть вширь к северу, востоку и западу — пол-мира. Четыре горных кряжа, не считай того, что под нами, огни двух больших городов и семь тысяч квадратных миль пустыни окрест.
Солнце шло к закату. Вот тень Ворьей горы поползла по равнине к ранчо деда Воглина, к Пекарскому поселку, к Гвадалупским горам, поползла встречным курсом к темной завесе, подступавшей к нам с востока.
— Дедушка!
— Что?
— Ты на эту гору когда-нибудь взбирался?
— Какую гору?
— Эту самую, над нами. Ворью.
— Нет, не сказал бы. И не собираюсь. Эта моя клетушка по мне достаточно высоко. Настолько близко к небу, как мне и хотелось, Можете меня похоронить тут.
— Для такого дела понадобится динамит, — сказал Лу.
— «Здесь покоится Джон Воглин: на сорок лет опоздал родиться, на сорок лет поспешил умереть», — произнес дедушка.
— Почему на сорок лет поспешил?
— Я так прикинул, через сорок лет цивилизация опадет и все вернется в норму. Хотелось бы дожить до того.
— Зачем? Окажешься там, откуда начинал.
— А мне оно нравится. В такой жизни кончаться. Мне семьдесят лет понадобилось, чтоб додуматься до этого. А кто напоит лошадей?
Ответа не последовало. Я внимательно смотрел, как сближаются свет и мрак. Лу и дед внимательно смотрели на меня.
— Ну-с, — сказал старик, — попробуем спросить иначе: кто будет мыть посуду?
— Я напою лошадей, — вызвался я.
— Отменно. Если возьмешься без промедления, еще сбережешь время помыть посуду.
— Я тебе лампу зажгу, — добавил Лу, — когда ты кончишь коней поить. Чтоб не пришлось тебе мыть посуду в темноте.
