— Спасибо, — отвечал я, — но мы, настоящие ковбои, свою посуду всегда моем песком.
Лу ничего не возразил.
— Ты, Лу, проиграл, — заявил дедушка. — Тебе мыть посуду. Мальчишка обставил тебя. Билли, второе ведро, старое, в корале возьмешь.
— А почему бы мне не отвести лошадей к роднику?
— Мальчик любит задавать вопросы, — откликнулся Лу.
— Но почему нельзя? Я только об этом спрашиваю. Разве не проще доставить лошадей к роднику, чем тащить родник сюда к ним?
— Ведро легче коня, — заметил Лу.
— Конь умеет ходить, — возразил я.
— Ты прав, Билли, — улыбаясь, старик хлопнул меня по колену,— будет проще поступить по-твоему. Но лошадям там, внизу, не понравится. И тропинка слишком узкая, чтоб им втроем враз пройти, тебе придется несладко. Кроме того, представь, что натворят три взрослых коня, переполненных водой, травой и зерном, с единственным нашим маленьким родником, в который едва можно ведро окунуть. А мы тоже из этого источника пьем.
— Пожалуй, ты прав, дедушка. Мне бы самому сообразить. — Я встал, завернул в кораль, обнаружил ведро и пошел тропинкой к роднику. Лу и старик тоже встали, потягиваясь.
— Мы придем к тебе на помощь, Билли, — вслед мне сказал старик, — как только наведем тут порядок.
— Да-да.
Сумерки наступали. Идти приходилось со всем вниманием, в глубокой тени утеса тропка еле-еле просматривалась. Когда я подходил уже к роднику, заговорили древесные лягушки, а ведь их противные звуки — верный знак наступления ночи. Других звуков не было, лишь шепот бегущей воды. Несколько светляков мигали в неясно видимых травах.
Долгий день под солнцем пустыни отнял у моего тела много влаги. Опять хотелось пить. Я присел на корточки, набрал в ладони воды, испил. Побрызгал на себя, умыл лицо.
Когда теньканье стекающих капель больше не слышалось, внезапно пала мертвая тишина. Лягушки замерли, и ручеек бежал спокойней, чем прежде. Даже светляки исчезли. Я, послушав немного эту тишь, осторожно потянулся за ведром и опустил его в воду как можно тише, стараясь не наделать шуму. Озираясь, я ничего не разглядел вокруг, кроме влажных трав, ровного отвеса скалы, мощных ветвей сосны, глухого сумрака леса. Потом глянул вверх.
Зря я глянул вверх. На краю уступа выше родника увидел я пару желтых глаз, сверкающих на крупной морде, увидел очертания сильного, казавшегося громадным зверя, напружинившегося словно перед прыжком. Я не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Все смотрел на льва, а лев все смотрел вниз на меня. Как парализованный, я сидел на корточках над водой, вцепившись в ручку ведра, не чуя боли в мышцах, и ждал, что на меня обрушится смерть.
Издали, от хижины, которая была не видна отсюда и недостижима, донесся сквозь сумрак дедушкин оклик:
— Билли!
Я попытался ответить, но горло не повиновалось. Лев следил за мной.
— Билли, где ты? — снова позвал дедушка.
На сей раз лев повернул свою массивную голову и стал рассматривать тропинку бесстрастными желтыми глазами, в которых не было ни любопытства, ни страха.
Все ближе становилось шарканье ботинок старика о камни, и, наконец, большая кошка распрямилась и пропала — вмиг, внезапно, с волшебным изяществом и спокойствием — в ночном лесу.
Приблизившись, дедушка окликнул в третий раз, и тут я уж постарался ответить.
— Здесь, здесь я, — проквакал, смог-таки подняться с тяжелым ведром, словно примерзшим к руке, сделал несколько нетвердых шагов навстречу.
— Что с тобой случилось? — Он вглядывался в мое лицо.
Я рассказал.
Обхватив меня за дрожащие плечи, другой рукой он один за одним отодрал мои пальцы от ручки ведра. Воду понес сам, помогая мне обходить камни по пути к хибаре, где ждал Лу и приветливо светила лампа.
— Беда какая? — вытирая большим платком металлическую тарелку, спросил Лу.
— Он видал его,
— Кого?
— Льва.
— Вон как, — Лу ласково глянул на меня, — везет же парню.
Немного позже мы все втроем вернулись к источнику с обоими
ведрами и осмотрели то место. Лу даже взобрался на уступ, но уже слишком стемнело, чтобы различить следы. Пошли обратно, напоили лошадей, сложили тихий костерок меж хижиной и коралем, вытащили хранившиеся за койкой спальные мешки. Посидели у огонька, обсудили льва, исчезнувшую лошадь, заботы завтрашнего дня; Лу с сожалением сообщил, что не сможет в них участвовать, с утра расстается с нами. Однако обещал вернуться на ранчо через два-три дня.
— А какой голос у горного льва? — спросил я.
— Ну, похож на женский, — ответил дедушка. — Словно женщина вопит. Ты как, Лу, опишешь?
— Эге, друзья, голос у льва словно у женщины, — подумав, отвечал тот. — У женщины-вампира, зазывающей своего возлюбленного демона.
— Мы пойдем охотиться на льва, дедушка?
— Нет, оставим его в покое за милую душу. Не станем мы на него охотиться, с чего тогда и ему на нас охотиться. Кроме того, в округе он один-одинёшенек остался. Я и не подумаю его лишаться.
— Сейчас вот, по-твоему, он следит за нами?
— Если да, то ничего удивительного. — Дедушка потянулся и зевнул. — Не знаю, как вы, мужчины, а я устал. Кто-нибудь желает ночевать на койке в помещении?
— Хватит ли койки на троих? — ухмыльнулся Лу,
