Но во второй раз я отбросил безумную идею. Мы опять взяли вправо, галопом на подъем к коралю и сараям, к дому и старику, к дороге, что связывала нас с человечьим миром. И знал я, что никогда не сделаю того, о чем мечтаю, — до конца своей жизни.
Три круга по выгону проделал я на чудном коне, пока не заметил, что он стал уставать. Я перевел его в галоп полегче, на рысь, на шаг. Остановился у ворот кораля, соскользнул на землю, быстро прочесал высокого жеребца скребницей, снял уздечку и отпустил его на волю, хлопнув по боку. Он отпрянул, фыркая от наслаждения.
Когда я управился с Голубчиком и Разлапым и побрел к своему пристанищу в бараке, приятная истома проникла в мои кости и мускулы, и я снова готов был заснуть. Один из псов залаял с веранды, но, унюхав меня, смолк. Крупные августовские лягушки трещали в канаве, неведомые птицы посвистывали в густых кронах тополей, и филин, наш филин, высказался единожды из своей обители в дупле близ реки, напугав кроликов и земляных белок, суетившихся в ночном мраке.
В комнате мне показалось душно и тесно, хотя и дверь, и окно были распахнуты. Как не раз прежде, я вытащил железную койку на воздух и постелил себе под небом. Сел на кровать, снял сапоги, носки и стал водить босыми ногами по песку. Поглядел на дом. Одинокий огонек светился в кухне, не долетало ни звука. Если не считать птиц и лягушек, ранчо казалось неестественно тихим, и тут я вспомнил, что кроме дойной коровы с ее теленком весь наш скот и половина лошадей исчезли отсюда.
Я разделся и нырнул в постель. Подложив руки под голову, уставился в небо. В вышине надежно, как скала, висела Большая Медведица и Полярная звезда над нею. Все в мире на своих местах, Можно смежить веки.
С отъездом Круситы дедушка дал мне нагрузку — доить корову. Поручение это не радовало, но теленка отбили, дело надо было делать, хоть в молоке мы не очень-то нуждались: я пил его совсем немного, а дедушка вовсе не пил.
Помыв коровьи соски, я подставил под них эмалированное ведро, пока корова ела люцерну из яслей. Закончив работу, закрыл ведро крышкой, отнес в кухню и поместил в большой холодильник.
Сели завтракать. В кухне открытым оставалось лишь одно окошко, поэтому было темно и прохладно. За едой мы разговаривали про корову, про лошадей, про мой побег из поезда. Пришли к тому мнению, что мой чемодан уже успел доехать до Питсбурга. Что-то с ним там будет? Не наша забота. Просто теперь меня ждет нехватка носков и белья.
После завтрака, когда я мыл посуду, а старик обследовал в десятый или двенадцатый раз свои двустволку, карабин и револьвер, услыхали мы, что собаки взялись лаять.
Мы выглянули наружу. Опять явились ВВС, два голубых джипа, а в них сверкают желтые каски и радиоантенна. Дед захлопнул кухонные ставни, запер их, заложил матрасом, который припер спинкой кровати, и, прихватив ружье, выступил из дверей, а я рядом с ним.
Джипы остановились во дворе под деревьями, шагах в тридцати от дома. Военно-воздушная полиция выгрузилась из машин, одетая с явными излишествами, если принять во внимание лето в пустыне — на них и портупеи, и пистолеты, и знаки различия да отличия, и сапоги. К дому они все не пошли, а сразу вот за что принялись: начали приколачивать к стенам окружающих строений уже знакомые нам металлические таблички, красно-бело-голубые, с надписью «Государственная собственность США. Входа нет». Офицер, руководивший этим мероприятием, мрачно зыркнул на нас, стоящих на веранде, но ничего людям своим не сказал.
Дедушка вытащил качалку и, сев в нее, положил ружье поперек коленей. Мы наблюдали, как военные полицейские прибивают гвоздями свои объявленьица к сеновалу, в бараку, к домику Перальтов, к конюшням и даже к стволам деревьев. Дед не вмешивался.
Но когда офицер и один из его подчиненных, державший в руке надписанную жестянку, подошли к нашему крыльцу, старик встал, раскрыл ружье, всадил два толстых патрона двенадцатого калибра и закрыл казенник, чей звонкий щелчок прелестно прозвучал в утреннем затишье.
Офицер и другой с ним остановились шагах в семи от нас.
— Простите, — начал офицер, помедлив секунду-другую, — но мне приказано.
— Забудь, что приказано! — сказал дедушка спокойно, но четко. — Первый, кто пальцем тронет мой дом, рискует получить в голову заряд на крупного зверя. А второй такой заряд — для вас, лейтенант. — Старик держал двустволку свободно, дулами вбок и книзу.
Военно-воздушные по-прежнему переминались с ноги на ногу. Оба они, офицер и сержант при нем, обильно потели под своими пластмассовыми касками. Темные пятна пота виднелись под мышками и по бокам их рубах цвета хаки.
Офицер сделал шаг вперед. Дед приподнял ружье на несколько дюймов, пока еще не целясь в неприятеля.
— Мистер Воглин, — сказал лейтенант, прежде громко прочистив горло, — вы бы задумались, что делаете. Вам же куда хуже будет.
— Оставим разговоры, — ответил дед. — Прошу, уйдите, пока я кого-нибудь не убил.
Сержант, высокий, грузный, разозленный, блестевший от пота, вышел из терпения.
