Блестки жаркого света струились по его шляпе и плечам, пока Де Салиус шел к нам от рощицы. Ему нужно было пересечь открытую солнцу полоску, тут вся его фигура поблекла и будто съежилась. Он вновь вошел в тень, приближаясь, и стал казаться откровенно грозным. Но улыбался в своей приятной манере, приветливо, как агент похоронного бюро, и хоть не мог не заметить ружья на коленях деда, без колебания ступил на крыльцо. Остановился здесь, снял шляпу, вытер свою лысину носовым платком.
— Добрый день, мистер Воглин. — Поскольку дед никак не ответил на это приветствие, Де Салиус взглянул на меня, в его голубых глазках было настойчивое любопытство. — Что это я такое слыхал, будто ты чуть не устроил крушение поезда в Эль-Пасо?
— Я никакого крушения не устроил, — был мой надменный ответ.
У полковника бегали мысли и взор, когда он обернулся к моему дедушке, явно дожидаясь приглашения сесть. Но старик не спешил проявлять положенную вежливость. Дабы скрыть смущение, — если он и смутился, если вообще возможно такое, чтоб Де Салиус смутился когда-либо, — наш посетитель вновь заговорил со мной:
— Об этом я читал в газетах, Билли. Там все рассказано про мальчика, который дернул стоп-кран и едва не вызвал крушение Южно-Тихоокеанского экспресса. Это не ты был?
Я не потрудился ответить.
— Что вам нужно, Де Салиус? — спросил дедушка.
Полковник улыбчиво глянул на стул, стоявший рядом с качалкой.
— Могу ли я сесть?
— Садитесь.
Де Салиус пододвинул стул так, чтоб видеть и старика, и пустыню окрест. Стал обмахивать раскрасневшееся лицо своей роскошной соломенной шляпой, осматривать в молчании, в совсем недесалиусовом молчании, погруженные в дневную духоту деревья, реку, выбеленную пустыню, Ворью гору, плывущую пурпурным кораблем вдали.
Стояла пора миражей: если несколько минут не сводить взгляд с гор, то наверняка увидишь их сдвинутыми с места и меняющимися в размерах, увидишь, как вершины убегают со своих собственных подошв и колеблются в волнах жаркого света.
Дедушка дымил своей сигарой. Де Салиус закурил сигарету. Жарища даже вроде как затрудняла речь.
— Билли, — сказал старик, — принес бы ты нам кувшин воды со льдом.
— Да-да.
Я отправился в темноту дома. Контраст был столь разителен, что с минуту я пробирался в кухню ощупью, прежде чем глаза привыкли. Наполняя кувшин и добавляя кубики льда из морозильника, я услышал, что Де Салиус заговорил, стал раскатистым своим голосом комментировать погоду: жару, засуху, перспективы дождя. Но не слышал я, чтоб мой дедушка хоть слово сказал в ответ. Да и как он мог? Что значит погода для ранчера, который грабительски лишен собственного занятия? Я вернулся на крыльцо, принес кувшин и стаканы.
— Спасибо, Билли.
Льдинки бодро позвякивали о стекло. Мы попили воды. Снаружи, в пекле, только саранча, похоже, оставалась в живых. Почему-то этот жуткий зной повергал ее в бешеный восторг — или в агонию? Все другое оставалось недвижимо. За рекой мне были видны очертания Голубчика, стоявшего, понурив голову в дремоте, под тополями.
Де Салиус удовлетворенно вздохнул, ставя стакан и возвращаясь к сигарете. Все мы смотрели теперь на пустыню.
— Вам нравятся эти места, а, мистер Воглин?
— Нравятся? — пошевельнулся дедушка.
— Ну, я подразумеваю — вам нравится жить здесь?
— Это мой дом. Я тут родился и собираюсь умереть тут.
— Да, понимаю. Это я и подразумевал. — Де Салиус сделал паузу, продолжил удивленным тоном: — И вы никогда не скучали по виду зеленой травы? Текучей воды — я подразумеваю чистую, неустанно текущую воду, а не здешние неверные струйки жидкой грязи. И никогда не хотелось вам жить там, где глазу видны дома других людей, села, города, где в расцвете жизнь, цивилизация, великие начинания, которые осуществляются всем народом?
— Да, — чуть подумав, ответил старик, — да, скучаю по этим зрелищам. Но не ахти как.
— Вы циник, мистер Воглин, — с улыбкой произнес Де Салиус, уставив взор на Лос-Ладронес — Ворью гору. — Знаете ли, я понимаю вашу привязанность к этим пустынным местам. Не могу ее разделить, но понимаю, даже сочувствую ей. Эти места — почти неземные. Простор и величие, величественный простор буквально потрясают. И все-таки... все-таки они не совсем подходят человеку, не так ли? Я подразумеваю, что они не предусмотрены для проживания человеческих существ. Это земля для богов, возможно. Но не для людей.
— Апачам она нравилась, — заметил дед.
— Апачам? Ах да, апачам. Людям каменного века.
— Они водят пикапы, смотрят телевизор и пьют пиво из жестяных банок.
— Ах да, совершенно верно. И замечательно. Переимчивый они народ. Замечательно. — Он помолчал и вдруг резко изменил манеру и тон беседы. — Мистер Воглин, мы намерены позволить вам оставаться здесь.— Наконец он перестал взирать на пустыню и повернулся лицом к моему дедушке, чтобы видеть его реакцию.
Старик не выказал никакой благодарности.
— Кто это может мне позволить оставаться здесь? — сказал он, глядя в упор на Де Салиуса.
