Прежде чем газ рассеялся, шериф вышел из укрытия — храбрый человечишко — и потопал к крыльцу с топором. На полдороге горстка пыли образовалась у его ног, пуля рикошетом от земли пошла вверх. Шериф замер, не сводя глаз с дома, сжимая топор. Снова заговорил карабин, пуля пропела у шерифова плеча. Он повернулся и заковылял назад под кров машин, ругаясь.
— Убей их, дедушка, — раскричался я. — Убей их! Чего ты ждешь? — Почему он стреляет вокруг да около — газ слепит? Меня слепили слезы. Я ворочал так и сяк наручники, брыкался, когда помощник шерифа пробовал меня усмирить.
Свою незадачливость шериф стал вымещать на мне.
— Засадите этого мальца в машину, — вопил он, — и уберите с глаз долой.
Его помощник склонился надо мною.
— Остальным, — рычал шериф, — отставить гранаты. Прошьем-ка трассирующими этот дом, авось спалим тамошнего ветхого психа!
И тут наших ушей достиг гул мотора. Все услышали. Помощник, стоявший надо мной, заколебался, шериф закрыл свой рот, остальные пялились на спуск с гребня, где дорога вилась меж каменных глыб.
Солнце отразилось от стекол большого автомобиля кремовой окраски, появившегося сверху, он мчался вниз по дороге с самоубийственной скоростью. Машину всю трясло, она вздымала султаны пыли, ее занесло при повороте возле ограды выгона, и вот она близится, уже въехала под деревья. На переднем сиденье рядом с Лу было видно бледное лицо, широко раскрытые глаза перепуганной женщины. На какой-то миг я со страхом подумал, что это моя мама, но потом распознал Мариану, мою аламогордовскую тетю.
Лу пригнал машину прямиком на открытое место между домом и осаждающими, с маху дал тормоза, выпрыгнул, пока пылища бешено вертелась вокруг автомобиля и скрежет резины о камень еще висел в воздухе. Он быстро все оглядел, застыл — высокий, несгибаемый — на солнце, во внезапной тревожной тишине.
— Лу! — позвал я.
Он меня увидел, сознание беды обожгло ему лицо.
— Освободите мальчика, — приказал он.
Помощник шерифа поспешно отстегнул наручники. Тетя Мариана теперь вылезла из машины и, заметив меня, побежала навстречу, неловко спотыкаясь на своих высоких каблуках, протянув вперед руку и заливаясь слезами. Она прижала меня к себе, да так крепко и тесно, что я едва дышал и не мог видеть дальнейшие действия Лу. Но я больше не беспокоился, страх как рукой сняло, а с ним и ярость, обжигавшую меня, пока дожидался Лу.
— Ох ты, бедный мальчик, бедненький мальчишечка, — плакала она надо мной. — Что ты тут делаешь? Почему тебя не услали отсюда? Почему он позволил тебе остаться? — И все обнимала меня и покрывала мои глаза поцелуями. Надо было высвободиться.
— Пожалуйста, — сказал я, — пожалуйста, дедушка там у себя в доме. Дай, пожалуйста, дай возможность мне видеть.
Лу с вытянувшимся в гневе лицом заговорил с шерифом, но так тихо, что я ничего не расслышал. Вдруг он резко отвернулся от шерифа и двинулся в сторону дома. В руке у него был топор.
— Джон! — крикнул он. — Пора подчиниться. Впусти меня. Это Лу. Как себя чувствуешь?
Изнутри донесся голос дедушки, непривычно глухой:
— Не подходи, Лу. Не подходи.
— Я войду к тебе, старый коняга, и не пробуй меня остановить. — Лу упрямо шагал к крыльцу, сбив шляпу на затылок, и под рукой поблескивало лезвие топора.
— Стой, Лу! — закричал старик. — Сейчас же остановись.
— Не остановлюсь. Валяй стреляй.
Старик выстрелил поверх головы Лу. Пуля простонала, срезала еще несколько листьев с тополей.
— Стой, Лу. Не подходи.
Лу шел себе.
— Не буду стоять, старый дурень. Давай-ка выходи оттуда.
Послышался грохот падающих досок. Дверь распахнулась, и мой дедушка появился на пороге, наставив карабин прямо в Лу.
— Стой. Стой, Лу, что это еще ты затеял?
А Лу был уже почти на ступеньках крыльца.
— Стреляй, старый коняга, — сказал он. — Чего там, пристрели меня. — И отбросил топор.
Дедушка вскинул ружье и вновь выстрелил, над самой шляпой Лу. Эхо не успело замереть, как старик перезарядил карабин.
— Последний раз говорю, Лу. Последний. Тронешь мой дом — и я убью тебя.
Лу, похоже, смутился на миг. Почти не двигался. Наконец сказал:
— Значит, так, — и ступил на веранду, от деда его отделяли три шага, и тот прицелился прямо в живот Лу.
— Я убью тебя! — вскричал старик.
— Вот он я, — ответил Лу. Остановился и развел руки. — Вот он я.
Мой дедушка молчал. В тени веранды можно было рассмотреть, что он трясется всем телом, а лицо его побелело от ненависти, ожесточения и безнадежности.
— Ты предатель! — разгневался он. — Ах, Лу, грязный ты предатель! — И он швырнул карабин сколько было силы на пол веранды. Колени его подкосились.
Лу не дал ему упасть и помог подойти к нам — к тете Мариане, ко мне и к машине, которая увезет его с ранчо.
Казалось, дедушка плачет: плечи дергаются, голова поникла, пальцы сжимаются до боли, но глаза, когда я заглянул в них, были выжжены насухо. Он напоминал слепого.
Лу и Мариана усадили его на заднее сиденье автомобиля. Я не сводил глаз со старика. Лу положил свою сильную руку мне на плечо.
— С ним все будет в порядке, Билли. Отправляемся.
Я скинул с плеча его руку и сверкнул глазами:
