Жозеф вытащил из хижины грубо сколоченный стол. На него они поставили сандвичи и термос, оставленные спасателями. Рядом Жозеф положил плитку шоколада, выставил две кружки и половину бутылки коньяка, оставшуюся после вчерашнего. Элен вытащила из маленькой поясной сумки сушеные фрукты и орешки, хорошо утоляющие легкий голод во время катания, а также тюбик крема от солнечных ожогов.
Указательным пальцем, намазанным кремом, она прошлась по своему изящному носику и скулам. Наложила тонкий слой на подбородок и шею, которые часто «сгорают» от сильного ультрафиолетового отражения от снега. Жозеф сначала мотал головой, отказывался от кремовой маски, но все же, не устояв перед поцелуями любимой, предоставил ее пальчикам свое лицо и нижнюю часть подбородка.
Солнце было таким ярким, а снег таким ослепительным, что Жозефу и Элен пришлось надеть темные очки. Жозеф разлил граммов по пятьдесят коньяка, и оба многозначительно и лукаво посмотрели друг на друга. Осушив кружки, они «закусили» сладким, жарким поцелуем. И только после этого набросились на сандвичи. Жаркое солнце заставило их сбросить куртки и свитера. Элен осталась в легкой футболке, а Жозеф разделся до пояса, обнажив смуглый мускулистый торс. Элен не удержалась и стала целовать его плечи и грудь. Его кожа была нежной и гладкой. Только на груди курчавились светлые волоски.
Жозеф тяжело дышал, закрыв от страстного томления глаза.
– Что ты делаешь со мной? – хрипло выдохнул он. – Я больше не могу. – Легко подхватив на руки Элен и толкнув ногой дверь хижины, он двумя шагами достиг широкой кровати, накрытой овечьими шкурами.
…Не помня себя от счастья, они жадно пили друг друга. Их жажда была так сильна, так долго мучила их, что только тогда, когда они в изнеможении откинулись на ложе и жестковатая овечья шерсть защекотала их обнаженные тела, они осознали, что полностью принадлежали друг другу.
– Нет, это была не симфония… – Элен первой опомнилась после долгого забытья и обрела свою обычную легкую иронию.
Жозеф не дал ей продолжить, быстро добавив:
– Это был победный бой тамтамов, предвещающий начало торжественного и длительного праздника тела и духа.
Он повернулся к Элен и стал разглядывать ее нежное лицо, ставшее еще более прекрасным после страстных минут любви. Он гладил ее пышные волосы, заметно посветлевшие от горного солнца. Очень серьезно смотрел в ее глаза, мерцающие в сумраке хижины необыкновенным желто-зеленым светом, нежно проводил чуткими пальцами по пухлым губам, в уголках которых затаились еле заметные грустные складочки.
– Я не могу поверить… – тихо проговорил он. – Разве возможно такое счастье?
– А почему ты говоришь так грустно? – голосом маленькой девочки спросила Элен.
Жозеф замолчал, покрывая поцелуями ее грудь. Элен нетерпеливо повторила свой вопрос. И он наконец ответил:
– Я ужасно боюсь потерять это счастье. Я прожил тридцать восемь лет и думал, что все испытал в этой жизни… Но ты все перевернула. Изменились жизненные ценности, приоритеты… Ты открыла мне глаза на многое. И все это меньше, чем за неделю. Страшно даже как-то…
– Не бойся, я с тобой, – пошутила Элен.
Он рассмеялся и схватил ее в свои объятия. Они стали барахтаться на кровати, смеясь и кусаясь. Видя, что Жозефа опять охватывает желание обладать ею, Элен намеренно подкатилась к самому краю кровати. Еще одно неосторожное движение, и они оказались на полу. Оба захохотали, вскочили, и он снова заключил ее в свои крепкие объятия. Жозеф уже был в состоянии слиться с любимой. Но она вывернулась и, совершенно обнаженная, выскочила за дверь. Он, словно фавн, готовый к соитию, выскочил за ней, желая догнать свою нимфу и затащить ее в темноту пещеры.
Элен схватила снежок подтаявшего снега, бросила его в обнаженного фавна и босиком побежала от него по снегу. Холод сразу остудил их тела. Окоченели ступни ног, и пропали все желания, кроме одного – поскорее обуться. Фавн с эротически вылепленной нижней частью туловища, виденный Элен когда-то в Афинском музее, превратился в продрогшего, но прекрасного мужчину, обиженно и недоуменно смотревшего на коварную нимфу, заливающуюся звонким смехом.
Оба вбежали в хижину и стали молча одеваться. Когда они снова вышли и сели на лавочку, Жозеф повернул Элен к себе и, заглянув ей в глаза, строго спросил:
– Почему ты так сделала?
Она опять уткнулась в его шею, все еще пахнущую любимым одеколоном, и ласково проговорила:
– Я не хочу спешить. Хочу, чтобы весь сегодняшний день стал прелюдией к нашей первой ночи… Здесь так чудесно, мы абсолютно одни в этом сказочном месте. Через два часа стемнеет. Весь вечер и вся ночь – наши. И никто-никто нас не потревожит… Ты согласен со мной?
Жозеф слегка покусал мочку уха своей любимой, потом нежно поцеловал покусанное место и проговорил:
– Ты, наверное, права… – Он запнулся. – Может быть, ты и не права, конечно, но я тоже думаю так, как ты, радость моя. Конечно, хочется, чтобы все было красиво, утонченно, изысканно…
– А можно – грубо, мощно и дико!
– Ты чудо, Элен!
