— Закрой за мной, — сказал Копырев Чироне и пошел в камеру, еще больше сгорбившись и глубже упрятав стриженую голову в плечи. Что-то, что он еще и сам не мог понять, изменилось в нем. Он будто бы заново увидел всю свою жизнь, все, что произошло с ним, и все, что должно произойти.
Ответственности Копырев не боялся, но то, что раньше казалось ему, по крайней мере, верным и благородным поступком — взять всю вину на себя, — теперь вдруг обратилось в подлость, которую он совершал ради того, чтобы скрыть истину. А разве, если он скажет правду, не будет гореть тайга, не будут такие, как Аксентьев и Хаенко вместе с Ефимовым, гнать план, выбивать премию… Разве что-нибудь изменится?.. Что его маленькая правда?.. Но она все-таки правда, какая угодно, крохотная, мизерная, но все-таки правда… Зачем же он готов предать эту правду? Ведь с ним уже так было. Он предал эту девушку, Лену, он обманул себя, а значит, и ее. Он предал правду их чувств, не сказал эту правду ни себе, ни ей — Лене, ни Фаине. Он один оплачивает всю жизнь ту ошибку. Ошибку ли? И один ли?.. Нет, так больше нельзя, нельзя так больше…
Ручьев готовил село к обороне. Дни эти принесли ему не только громадные хлопоты, нечеловеческую напряженность, настоящее горе, но, как ни странно, принесли они и истинную человеческую радость. Тут, на пожаре, Ручьев вдруг до самого донышка увидел всю свою жизнь, он ощутил не то чтобы доверие — веру в него людей. Веру, которая вела их в любое дело, на которое посылал он их. Люди как бы все разом раскрыли Ручьеву души.
К вечеру прибыло еще пять вертолетов с солдатами и приземлились три «ИЛ-14». Летчики сажали машины вслепую, заходя с Авлакана на село, и медленно, почти касаясь крыш, скатывались к посадочной площадке. Дым стал гуще. Тучи пепла плавали над селом и медленно оседали черным снегом. На реке, как в пору ледостава, появились забереги, только были они черными, черная шуга шла по Авлакану.
В этот вечер Ручьев впервые забежал домой, нагрел воды, помылся и не заметил, как заснул.
Проснулся скоро, рывком поднялся с дивана, почувствовав, что сон не освежил, а, наоборот, расслабил. В комнате было душно, но плотно закрытые двери и ставни не пропускали дыма, и в этом духоте все-таки дышалось легче, чем на улице. Ручьев решил отыскать что-нибудь поесть, прошел на кухню, но в это время зазвонил телефон. Звонок был мягкий, будто бы вязнущий в духоте квартиры, но все равно заставил вздрогнуть. Раньше такого никогда не бывало. «Устал, устал… Нервишки…» — подумал Ручьев и снял трубку…
— Иван Иванович, Глохлов докладывает: огонь вышел в двух километрах от Буньского.
— Откуда! Каким образом огонь?! Где?!
— Прямо против аэропорта, в двух километрах. Сразу как-то загорел.
— Загорел, загорел… Просмотрели. Где Глыбин? Куда он глядел?
— Иван Иванович, Глыбин сутками в воздухе. Сами знаете…
— Ну ладно, ладно! Буду сейчас в штабе.
На экстренном совещании комиссии по борьбе с пожаром (таковая была создана в области и уже несколько дней работала тут, в Буньском) было решено пустить, встречный пал, проведя отжиг прямо с аэропорта. От аэродрома в одну и другую сторону надо было прорубить пять километров просеки, вспахать ее, расставить по всему фронту предполагаемого пала бочки с водой.
На западе просека должна упираться в озеро Подборное, которое по дуге вплоть до самого Авлакана запрет ход огню, на востоке — в сам Авлакан. Все эти работы надо закончить как можно быстрее, не оставляя работ и на других участках.
Трудились всю ночь. Где-то совсем рядом был уже слышен отдаленный шум пожара. К счастью, пожар не переходил в верховой, но под утро он мог подняться и лавой выплеснуться на поселок. В воздухе все время висело два вертолета, следя за поведением огня и сообщая на землю о нем через мощные мегафоны.
На самой кромке в удушающем дыму и жаре работали передовые отряды. Перед самым восходом солнца потянул пока еще слабый ветерок. Дул он вдоль фронта, но и этого было достаточно, чтобы поднять шквал огня, образовать пожарную бурю.
Ручьев приказал отвести в тыл передовые бригады и всем собраться в аэропорту.
Люди выбегали из дыма, откашливались, тут на посадочном поле дышалось намного легче, и сами по себе строились в шеренги, лицом к пожару.
В бесплотном свете белой ночи лица людей были прозрачно-бледны. Эту бледность подчеркивали еще большие темные провалы глаз, очерченные полукружьями осевшей сажи. Детишки с резиновыми мешками — аэрло — бегали меж взрослых, предлагая каждому:
— Дяденька, попейте. Попейте, дяденька! Вода холодная.
— Тетя, вот возьмите кружку, попейте.
Взрослые жадно пили, гладили ребят по головам, благодарили.
