Копырев лежал на топчане лицом к стене и даже не обернулся на шаги.
— Ты чо, паря, едрена вошь, захворал, что ли? Ну и чудо, я тебе такие свиданки устроил, а ты мне хоть бы спасибо! — Обиделся и загремел ключами.
Копырев, пересилив себя, поднялся, придержал уже закрываемую дверь и сказал:
— Спасибо тебе, брат. Только ты мне больше свиданий не делай. Не надо, слышишь? Себя погубишь и меня тоже…
Копырев снова перечитал письмо Тани, потом вдруг решительно встал и застучал в дверь.
Чироня пришел не скоро. Он был до глубины души обижен «выговором» Копырева и твердо решил поблажек против закона арестованному не делать.
— Ты чо, паря? — спросил еще издали, шлепая босыми ногами по полу.
— Слушай, дай мне ручку с бумагой.
— Не положено, — Чироня полез рукой под рубаху и, сладко зевая, поскреб по животу, по груди.
— Дай. Мне письмо детям надо писать…
— Паря, подследственным запрещено писать…
— Да брось ты! Слышишь, дай! Дай! Я еще Ручьеву заявление должен написать. Слышишь, Чироня? Ну будь человеком!..
Чироня, сопя, ничего не ответив, пошел по коридору. Гулко хлопнула дверь. Копырев понял — просить бесполезно.
Копырева судили в Авлаканском народном суде, крохотном бревенчатом домишке в две половины. В одной помещалась заседательская, она же кабинет судьи, и комната делопроизводства, вторая была залом. Тут стояло десяток лавок, тяжелых и неуклюжих, крашенных охрой. Одна из лавок была выдвинута к возвышению, на котором стоял стол, покрытый красной материей, за ним три стула и еще два в торец. Выдвинутая лавка и была скамьей подсудимых. В зале еще был старый двухтумбовый стол, покрытый зеленым сукном, торцом к возвышению, а значит, и к судейскому столу. За ним сидела защита.
По делу привлекался к суду и Ефимов — за халатное отношение к своим обязанностям. Его защищал нанятый адвокат — полный седой мужчина. С виду он был флегматичен, но на самом деле въедлив и остер. Борис Борисович — так звали защитника — хорошо ознакомился с делом, несколько раз побывал на место возникновения пожара, имел на руках откалькированную карту с крохотным синим участком на ней и громадным — красным, журнал партии по технике безопасности, письменные показания свидетелей защиты, которые собирался вот сейчас предложить суду приобщить к делу.
Адвокат Копырева был назначен к делу. Только что прилетел в Буньское, не успев даже поговорить с подзащитным, перелистал дело и махнул рукой: «Все ясно!» Николай Николаевич — так звали этого адвоката — был худ лицом, высок и костист, он производил впечатление очень живого человека, однако по характеру был флегма и думал только об одном: о рыбной ловле, которую любил больше работы, больше жены, больше всего на свете. Он и сюда, в Буньское, поехал только потому, что был наслышан об удивительной рыбалке на Авлакан-реке. Рыболовные снасти составляли багаж Николая Николаевича.
Вся процедура суда сначала волновала Копырева. Он, переживая, отвечал на вопросы, и, когда судья, с виду очень добрый человек, спросил, признает ли себя Копырев виновным, он ответил, что да, признает себя виновным, но только частично, поскольку пожар, который произошел по его вине, был затушен за рекой Чокой, а тот, что пошел на Буньское, не его.
Судья улыбнулся, как-то непонятно, будто бы и сам был согласен с подсудимым, но в то же время сомневался.
Ефимов повинился, что просмотрел факт возникновения пожига, что отнесся халатно к своим обязанностям, просил принять во внимание, что сам факт пожига есть чрезвычайное происшествие, и тоже отметил — пожар за Чокой был погашен.
Копырев и дальше стал внимательно слушать происходящее и даже задавал вопросы свидетелям, но чем дальше шел их опрос, тем равнодушнее становился он к суду, к тому, что говорили вокруг, и наконец перестал слушать, погрузился мыслями в свое далекое.
А суд будто бы и забыл про подсудимых. Тут шел жаркий спор между защитой, прокурором и судьей, где и как перешел пожар реку, сколько гектаров было сожжено и кто и где видел огонь… Свидетели, в жизни не робкие люди, перед судом тушевались, говорили неохотно, коряво, стеснялись своей речи, но все-таки стояли на своем: «Никакого отпала пожарные не делали, пожар перешел реку сразу в нескольких местах. Огонь был настолько, силен, что мог очень просто перемахнуть за Чоку».
Но кое-кто, запутавшись в своих показаниях, в вопросах, которые очень ловко ставил седой, с маленькими, как буравчики, глазами адвокат, склонился к тому, что, возможно, и для безопасности отожгли пожарники особо вдававшийся мысок на правом берегу Чоки.
— Свидетель Дитяткин, что вам известно по поводу чокского пожара помер двенадцать? — спрашивал судья очередного свидетеля — пожарного-парашютиста из той бригады, которая первой высадилась на месте пожара.
— Да что я могу сказать? Ничего не могу сказать. Усадилися мы у зимовья Красноштанова, на ту сторону Чоки. Ну, тушили. Потом отошли. Потом опять тушили.
— Где?
— За Чокой.
— Так. Дальше.
— Класс пожара был высокий. Сушь, ветрено.
— Ну, а где же все это было? На стороне, где зимовье Красноштанова, или…
— Нет, на той, конечно.
