— Нам, значитца, много известно. Вот так… — И Вениамин начал излагать все, что ему было известно по факту пожара. Никогда в жизни не говорил он так складно и так убедительно, никогда в жизни не слушали его так внимательно и серьезно. И от этого словно бы крылья выросли у Вениамина, словно бы летит он над горящей тайгою и с высоты видит все, что творится внизу. Легко говорит свидетель, убежденно, точно и обстоятельно отвечает на вопросы судьи и защитников. Односельчане рты открыли: «Ну и ну, оратор Венька Красноштанов, и только».
Никаким вопросом не сбить Красноштанова, на все у него нужный и дельный ответ. Собрался мужик, весь собрался, с лица вроде бы даже побелел, а пот блестит на висках да под глазами. Трудно Вениамину. Но держится мужик, держит речь как по писаному. Знает, сорвется, и тогда хана ему, сам на скамью подсудимых сядет. Даже Копырев и тот краем уха слышит эту речь, вся она в его, Копырева, защиту. Адвокат ефимовский еще больше жару подливает, то какую-то схему суду покажет, то справку прочтет да попросит судью допросить кого-то дополнительно.
Закончил свои показания Вениамин, пошел из зала гордый, с высоко поднятой головой: «Так-то вот, знайте наших. Вениамин Красноштанов свое слово сказал».
Следующим свидетелем была Лена.
Оробевшая, она вошла в зал. Эта бревенчатая, с крашеной дощатой переборкой половина дома так была ей знакома. Здесь, в этой вот комнатке, с большой беленой печью (она и сейчас стоит), с веселыми кружевными занавесочками на окнах, с чистой девической белоснежной кроватью вон у того окна, со столом посреди горенки, тоже покрытым кружевной скатеркой, и, наконец, с удобным диваном, над которым вечно хрипел репродуктор, так что нельзя было разобрать ни одного слова, тут, в этой половине, началась ее молодость. Господи, двадцать лет прошло, как она, Леночка Любшина, жила тут, закончив на «материке» курсы медицинских сестер и приехав в Буньское на первую свою работу. Тогда ей было восемнадцать…
Лена что-то отвечала судье, не понимая, о чем ее спрашивают, и наконец пришла в себя.
— В каких отношениях состоите вы с подсудимыми?
Она взглянула туда, куда глядел судья.
На лавке сидели двое. Один, еще молодой, но уже с сединой в густой шевелюре, сидел прямо, не горбился, даже, наоборот, тянул кверху подбородок. Лицо у него было круглое, одутловатое и неприятное. Другой, выгнув спину, сидел, низко опустив голову и уронив между коленями длинные руки с большими ладонями. Его бледные подвижные пальцы почти касались пола. Лена не видела лица его, а видела только стриженую голову с белыми метками бывших ссадин — такие же метки были и на голове ее старшего Ванюшки, — морщинистую, землисто-бледную шею и оттопыренные уши. Человек этот был немолод, и она, пожалев его, вздохнула.
— Я их не знаю…
Лена расписалась в списке свидетелей и встала там же, где стоял только что ее муж, почти касаясь бедром стриженой головы подсудимого. Она даже ощущала его горячее, больное, как показалось ей, дыхание и, смущаясь этой их близостью, заговорила тихо и доверчиво…
…Когда привели Копырева сюда и посадили на лавку, чуть выдвинутую вперед, к возвышению, на котором стоял стол суда, он не признал ни дома, ни этой вот половины, где ему когда-то было так хорошо. Но сейчас, когда он услышал голос свидетельницы, когда все вокруг поплыло в его глазах, он вспомнил этот дом, эту чистую, всю белую, комнату, тарелку репродуктора над таким удобным диваном, на котором так хорошо и уютно было сидеть… Он вспомнил все, все. И поскольку то, что сейчас происходило, нет, не в той беленькой комнате, а в этой вот половине, поскольку это его не касалось, он вдруг за единый миг увидел всю свою жизнь: Фаину, детей, лежащих в пеленках, и сегодняшних, пишущих письма, вспомнил Север, свой завод, легкое прикосновение фрезы к металлу, вспомнил запах этого металла, шахту и запах угля, запах талой воды, вспомнил все-все, вплоть до пожара, до этого вот дома, в котором судили его…
…Она стояла рядом с ним, спиною прижавшись к окошку и опустив руки, сцепила их беспокойными пальцами чуть ниже живота. Эти вот беспокойные, перебирающие пальцы и увидел прежде всего он, а увидев, задержал почему-то именно на них свое внимание. Трудно было определить — мужчине или женщине принадлежат эти руки, до голубичной синевы загоревшие на жарком ветру и холоде, в трещинах, с толстыми плоскими пальцами и плоскими, коротко, под самое мясо подстриженными ногтями.
Он долго смотрел на эти руки, силясь понять, что так смущает его и волнует. И вдруг понял. Его волновал и смущал едва уловимый запах. Запах ее тела, чисто вымытого и даже распаренного теплотой березового веника. Сердцу на миг стало знобко, и чувство, так похожее на внезапный страх, мигом нахлынуло на него и тут же оставило.
