Кто-то даже из сменных внес однажды для шутки в рапортичку короткую фразу: «У Булыгиных все спокойно». С тех пор и пошло: «У Булыгиных как?»
— Значит, опять война? — Георгий снова хлопнул Степана по широченной спине. — Беги на выход, она тебя там ждет. Пять минут сроку на полный мир без аннексий и контрибуций. Печь я сам посмотрю. — И добавил: — А у меня, Степка, сынок народился. Во как.
— Поздравляю, — Степан неуклюже сунул руку начальнику, тряхнул ее сверху вниз, хотел что-то еще сказать, но не сказал, потому что и не скажешь больше того, что есть, — сын родился. И опрометью бросился к выходу, безучастно собирая по пути остроты и шуточки товарищей.
Что произошло на печи № 5 в это коротенькое мгновение, теперь уже точно никто не скажет.
Ребята видели, как Заплотин, подойдя к приборной доске, вдруг разом кинулся к смотровому фильтру, сбросил крышку, наклонился над ним.
Потом рука его метнулась к аварийной кнопке высокого напряжения и, как утверждали некоторые, почти коснулась ее. «Ну буквально полсантиметрика осталось». И в это время грянул взрыв.
Все это произошло в следующее мгновение. Рабочие увидели неестественно выпрямившуюся спину начальника, чуть закинутую назад голову и красную свечу вместо серого цилиндра печи.
Это видели все девятнадцать (не считая убежавшего мириться с женой Булыгина). Восемнадцать рабочих и один сменный инженер. Они собрались вместе у столика мастера, чтобы поздравить и торжественно поднести молодому отцу плюшевого медведя — самого большого, который уже лет десять красовался на верхней полке магазина «Культтовары».
Все, что произошло в тот короткий миг, видели ребята на расстоянии ста метров и еще Сергей Поярков. Он стоял на ремонтной площадке отделения, вознесенной над печами. Стоял, чуть поодаль от пятой, и, свесившись через перила, следил за начальником смены. Сергей должен был провозгласить начало торжественного шествия двух смен с поздравлениями отцу Георгию Заплотину.
Об этом договорились заранее. Кроме торжественного марша, предполагалось и другое. В столе мастера стояли двадцать хрустальных фужеров (тоже подарок) и, как водится в таких случаях, запас того, для чего предназначены фужеры.
Восемнадцать пар глаз весело смотрели на одного человека, восемнадцать озорных, готовых брызнуть весельем и смехом, дружеской любовью, человечьим теплом.
Могла ли помочь аварийная красная кнопка, если бы дотянулся до нее Георгий?
Позднее комиссия установила, что вряд ли.
Но все-таки Георгий, или Гоша, как звали его друзья, не дотянулся до нее всего полсантиметра.
Джинна выпустили из бутылки.
Тугая струя расплава мигом, словно палый листок, прошила шестнадцатимиллиметровый пол ремонтной площадки, харкнула раскаленной шихтой, ахнула взрывом, ушедшим высоко в небо, и шлепнулась вниз, накрыв сменного инженера Георгия Заплотина, смешливого, доброго человека — Гошу.
Отделение наполнилось густыми парами перегоревшего металла и газа. Там, где только что стоял Гоша, вспухали и лопались пузыри расплава. Сработала аварийная автоматика, замолчали мерно гудящие печи, и оглушенные взрывом люди словно бы опустились на дно неведомого мира.
Но уже в следующую минуту, кашляя от нестерпимого удушья, ругаясь (русский человек в трудную минуту всегда подбодрит себя соленым словцом), натягивая на лица маски противогазов, расхватывая огнетушители, совки с подогретым песком, лопаты, все, что должно быть под рукою в минуту аварии, ребята мчались к пятой, навстречу клубящимся купам жара, газа и дыма.
Степан Булыгин, влетев в отделение, замер с широко распахнутыми руками. Он словно бы уперся ими в прозрачную, непробиваемую стену.
Первое, что увидел Степан, были не ребята, тенями мелькавшие на розовом закате аварии, в блеклых, рыхлых облаках, не хлопающие сверху осколки стекла. Он увидел громадного, беспомощно стоявшего на четвереньках у столика мастера плюшевого медведя. Увидел и понял все.
— Степка… Наша ахнула… Гоха… — срывая прикипевшую к лицу противогазную маску, прохрипел сменный Булыгина Алексей Репников.
— Гоша… Так у него же… Совсем? Леша! Лешка! Лексей! Я говорю — совсем? — затряс Степан товарища, влепив тяжелопалые лапищи в борта суконной куртки Репникова. — Совсем? — И тряс его изо всех недюжинных сил.
— Аг-г-г-га! — горлом выкрикнул Алеша и, стараясь вывернуться из Степиных рук, прятал мокрое от пота и слез лицо.
— И Серьга тоже? — выдохнул Степан, придвигая к своему лицу лицо сменного.
— Ка-ка-о-ой Сер-р-рь-га?
— Поярков, — заорал Степан и кинулся к трапу на ремонтную площадку.
В один дых промахнул лестничный марш, не почувствовав обжигающего жара перил и острой боли в горле (Степан метнулся наверх без противогаза), остановился.
Сверху, едва различимый в мутных сумерках загазованности, зажав лицо сведенными локтями, покачиваясь, шел Поярков. Коснувшись тяжелым ботинком ступеньки, он на мгновение застыл над трапом и вдруг разом рухнул вперед лицом, как падают взятые на прицел солдаты в атаке.
Степан принял Сергея в объятия.
