Он поволок его вниз, протащил мимо бледного, застывшего по стойке «смирно» бойца охраны и дальше пожарным широким проездом к белым дверям медпункта.
Тут, в пожарном проезде цеха, мирно и мерно гудели мощные вентиляторы, солнце лилось через стеклянный фонарь кровли, отбивая на полу квадраты золотых сот, — так сказал как-то об этом Сережка.
Ребята долго смеялись над ним: романтик, придумал пчелиные соты. Солнце — и все тут.
Они почти бежали — Степан, облапивший друга по талии, и Сергей с судорожно сведенными внахлест на лицо руками. Поярков не отставал от Степана.
— Серьга! Жив?! Жив?! Братец! — то ли спрашивал, то ли утверждал Булыгин, а сам все тащил и тащил друга к беленькой двери в конце пожарного проезда.
— Постой, — вдруг тяжело сглатывая воздух, прохрипел Сергей. — Постой! — И сразу же остановился.
Степан продолжал волочить его.
— Постой, — уже ясно и громко выкрикнул Поярков.
Степан остановился. Сергеи медленно, словно бы с великим трудом разомкнул руки. Лицо его, черное, с кровавыми размывами ран и клочьями белой, совершенно белой кожи, заставило Степана задохнуться от еще ни разу не испытанного им страха.
— Постой, Степа, — медленно выговаривая каждую букву, сказал Сергей. Он повел лицом в сторону Булыгина. — Ты меня видишь, Степа? — Распухшие, коричневые, в красных капельках крови губы плохо слушались.
— Вижу.
И вдруг шепот, почти шорох с трудом отдаваемых слов:
— А я тебя нет…
И одним горлом, душой одной:
— Слепой я! Сле-по-о-о-ой!
И забился, задергался в руках Степана, стараясь освободиться.
— Сле-е-е-е-е-по-о-о-ой!
Степан снова попробовал тащить Сергея, но теперь он упирался, далеко откидывая вперед то одну, то другую ногу, обвисая всей тяжестью тела.
— Убей меня! Убей! Убей! — то шептал, то кричал одним горлом, одной душой.
К отделению дуговой плавки густой толпой спешили рабочие. Эта толпа, натолкнувшись на Степана и Сергея, развалилась надвое, глухо загудела.
Услышав шум, Сергей снова свел на лице руки, вцепившись пальцами в свои плечи, и замолчал и обмяк. И сразу же много рук подхватили его, оторвали от Степана, подняли и понесли к белой двери медпункта.
Степан стоял, окруженный рабочими, и все водил и водил ладонью по рукаву суконной робы, стараясь снять с пальцев теплую, липкую кровь друга.
— Гляньте, братцы, у него же спина горит! — крикнул кто-то. И кто-то мигом сдернул со Степана спецовку, кто-то стал топтать тлеющую ее ногами, кто-то сунул в трясущиеся губы папиросу.
— Что у вас? Что? Что?
— Плохо, братцы! Ой, плохо! — выкрикнул Булыгин и, разрезав плотную, но податливую толпу плечом, заспешил к белой двери медпункта, куда уже вносили Серегу Пояркова.
Архип Палыч Заплотин проснулся в прекрасном расположении духа. Он не по-стариковски бодро поднялся с широкой постели. Посучил ногами, нашаривая на полу домашние туфли, и, не найдя их, зашлепал босыми ступнями по скобленым половицам. Туфли — мягкие, красного сукна, с толстой войлоковой подошвой, с затейливым прошивом поверху — прислала в подарок невестка — жена младшего поскребыша-скворца Гошки. Архип Палыч очень гордился этим подарком, но вечно терял туфли, с детства не приученный к деликатной обуви.
Выйдя на двор, как был, в исподнем, Палыч побелел недолго в реденьком полусвете утра у стайки, покашлял зычно и радостно, послушал, как поскрипывает жвачкой корова, поглядел в туманную даль Заречья, где едва-едва угадывались потускневшие звезды, и вернулся в избу.
В сенцах он шумно, по-хозяйски постучал ведрами, нарочито громко сдвинул крышку с квасной дежки, зачерпнул корцом квасу и пил его долго, всласть, отдуваясь и покряхтывая.
Утро только-только занималось, можно было бы снова завалиться на боковую и часика два помять перину, но Архип Палыч чувствовал себя вполне отдохнувшим, готовым встретить во всю силу рождающийся день.
Вчера поздно, уже по темени, мужики вернулись из тайги с дальних покосов. Плыли Авлакан-рекой четырьмя шитиками, пели горласто и складно старые свои песни, заглушая трескучую нуду моторов.
Далеко обгоняла их песня, раскалывая тишину тайги, мчалась в понизовье, петляя меж крутых берегов, и затихала у синего плеса, в который опрокинулись избы села Данилова. И как ни тиха была тут песня, но услышали ее на селе. Посыпались горохом на косу ребятишки. Старухи выползли на яр, старики, хозяйки заспешили к баням.
— Наши едут!
Загорячился воздух синеньким дымком бань, заполыхали в окнах горячие чёла русских печей.
— Наши едут!
— Малаха, у тебя не сыщется ли лишняя!
— Сышшытся, заходи, девка. На кислице она у меня — крепкая!
— Авдотьевна, ты чо не стряпашься? Или твой сытее наших?
— Заранее состряпалась. В печи томлено все, горяченько.
— Гля, девка, будет тебе горяченько.
— Наши едут!
Едут с дальних покосов мужики. Вовремя, в самый аккурат сладились с делом.
Архип Палыч на порог. И вот тебе радость. От сына, от инженера-скворца Гохи, телеграмма — поздравляет с внуком. Еще один Заплотин корня сибирского, крепкого на свет обрядился. Всем на удивление Архипом назвали. Во чудо, в двадцатом нашем веке. Архип, и точка, заедай тебя комар.
