— Слышу, кто-то натуральным порядком оглашает окрестности стуком мотора. Вышел, однако, поинтересоваться, откуда этот звук. И вот, пожалуйста, — здравствуйте. Доброго здоровья вам, Матвей Семенович, — на берегу стоял Егоров, тот самый, которому вез Глохлов собольи капканы. Лодка с заглушенным мотором, но все еще ходко шла к берегу. Егоров, продолжая глядеть на Глохлова, ловко подхватил чалку и проворно вынес на скрипучий галечник.
— Здравствуй, Евстафий Данилыч, — Глохлов вышел из лодки, от долгого сидения ноги занемели, мелкими иголочками покалывало икры и берег чуть-чуть покачивался. — Капканы привез вам.
— Вот уж благодарю, однако, не стоило бы беспокоить себя по столь незначительным поводам.
— Как живете, Евстафий Данилович?
— Вполне определенно, Матвей Семенович. Как говорится, с переменным успехом и без потерь. У Клавдии Евгошиной, работника прилавка, двойня родилась.
— Об этом слышал, надо зайти поздравить. Как с порядком?
— Блюдем, Матвей Семенович, насколько позволяют наши способности и сознательность наша. Однако, конечно, бывают акцизы, но не так чтобы в полное нарушение законности, а по причине нрава и характера, а также потребления…
— Как с вином? — продолжал спрашивать Глохлов, по обыкновению внутренне улыбаясь на витиеватость речи своего добровольного сотрудника. Егоров десять лет исполняет должность общественного уполномоченного. И за ним уже прочно закрепилась новая «уличная» фамилия — Милиционеров.
— С вином хорошо. То есть в смысле продажи и выполнения государственного плана. По потреблению населением бывают, однако, некоторые сакраментальные излишки, приводящие к общественным и семейным порицаниям и нелицеприятным объяснениям, — будучи человеком в общем-то очень неглупым, рассудительным, работящим и обстоятельным, Евстафии Данилович Егоров страдал необыкновенной страстью к многословию. Порою он так загромождал свою речь случайными, ненужными словами и оборотами, что понять его было немыслимо. Особенно усердствовал он в этом на собраниях. — По силе возможности, в конкретных вопиющих случаях, совместно с нашей советской властью, то есть председателем Совета Глебом Глебовичем, — продолжал Евстафий Данилович, — стараемся привлечь некоторую необузданную и несознательную массу потребителей на сторону трезвости и ясного восприятия нашей советской действительности. Стараемся…
— Стараются, стараются, это точно, — прыснул в кулачок невесть откуда взявшаяся «необузданная масса» — Чироня, любивший в любом качестве потереться на глазах начальства. — Стараются, товарищ гражданин майор, будто сами с Авлакана черпают…
Чироня на всякий случай обращался к Глохлову «сдвоенно»: гражданин товарищ, так и не усвоив, в каком качестве какое обязан произносить обращение.
— Здрасте, с прибытием вас, Матвей Семенович, — приподнял над головой клочкастую (собаки рвали) шапку.
— Здравствуйте, здравствуйте, — Глохлов протянул Чироне руку, и тот, смущаясь, пожал ее, виновато кося глазами. — Ну как, больше не грешим? Урок на пользу? А? — Майор улыбался.
— На пользу, — стеснительность изнуряла Чироню, он краснел и словно бы от холода ежился.
— Запомнили, значит? — уже строго спросил Глохлов.
— Запомнили. Помним, гражданин… товарищ майор.
— Гражданин не надо. Товарищ майор, — поправил Евстафий Данилович.
— Лекция будет нынче? — поднимая виноватые глаза, спросил Чироня.
— Поговорим, — кивнул Глохлов. — Я к Глебу Глебовичу.
Собрались без объявлении и напоминании, хотя и постарался Чироня, обежал село, все уже знали — приехал Глохлов, а коли приехал, будет нынче разговор по всем вопросам: и международным, и внутренним, и личным…
Матвей Семенович умылся с дороги, расчесал набочок рыжий вихор, посетовав, что лысеет; почистил галифе, сменил защитную энцефалитку на китель, который всегда возил с собой. Подумал, поправляя погоны и одергивая полы: «Надо бы Алексея Николаевича попросить, чтобы новые колодки орденские прислал, эти-то совсем позатерлись».
Разговор затянулся допоздна — расходились уже к полуночи.
Вызвездило. Стоял крепкий мороз. Пока вели беседы, прошел дождь со снегом, и лужи под ногами ломко хрустели, матово белели крыши.
— Завтра утром уходить надо, — сказал Глохлов и прислушался. В ночи глухо шумела река, и к этому шуму примешивался еще и другой, новый звук, будто там на реке кто-то все вытряхивал и вытряхивал мокрую простыню. — Шуга идет.
Глохлов чуть умерил шаг, вслушиваясь.
— Однако, в верховьях снег большой выпал, — откликнулся Глеб Глебович. — Я баню наказал истопить. Идем?
— Ну так как же, пойдем! Но пропадать же жару, — и поежился от холода. — Ух, бежать надо, бежать. По дороге начальника геологов Многоярова, может быть, захвачу. Он к Уяну выходит…
Утром уйти из Неги Глохлову не пришлось. Рекою густо перла шуга, где-то в верховьях уже по-зимнему валили снега, но тут хлестал без умолку холодный дождь с льдистой, колкой сечкой.
