Он тогда беседовал с рабочими многояровской партии, а сам все крутил в пальцах, перекладывал с места на место небольшой кожаный мешочек. Его недавно нашли, и передал Глохлову Многояров. Говорил о том, что в тайге надо нести себя так же, как и в городе на людях. Не позволять вольностей, соблюдать закон не только писаный, но и таежный, есть такой веками выработанный. Говорил, а сам все ждал, зададут или не зададут ему вопрос, а что это в руках у него, что за кожаный странный такой кисет не кисет, ладанка не ладанка…
И вдруг почувствовал скорее не на себе, а на этой вот вещице настороженный взгляд. Бывает же такое, на руках своих ощутил взгляд. Поднял глаза и встретился: с глазами того, пристально глядевшего на вещицу. Одно мгновение длилась эта встреча, но именно она была началом той глубокой человеческой неприязни к Комлеву, которую так остро ощущал сейчас Глохлов.
— Не ваш? — спросил тогда, приподнимая за тесемки кожаный мешочек, обращаясь к Комлеву.
— Чо? — улыбаясь и глупея глазами, сразу ставшими сонными, спросил тот.
— Я говорю — вещица эта не ваша?
— Кака?
Вокруг засмеялись. Неожиданности вопроса не получилось. Комлев ничем не выдал волнения, которое минуту назад увидел Глохлов в его взгляде.
Место гибели Многоярова Глохлов осмотрел тщательно. Все вокруг было уже густо запорошено снегом. А снег истоптан, ископычен. На запах крови пришли из тайги дикие олени. Вылизали весь снег, землю под соснами, где лежал Многояров. И медведь за ночь пожаловал сюда, тоже оставил свои следы. Выслеживал молодых оленьих тугудок, отбил двух от стада, угнал в скалы.
Анатолий ходил рядом, показывая, где след был, где лежал Многояров, где карабин валялся.
— Однако, обратно приходил. Был тут после, кода началник мы забирали, — сказал, подходя, Степа. — След есть.
— Где?
— А вот. Из тайга прибегал. Туда-сюда топтался маленько, потом тайга опять убегал шибко. — Как ни старался разглядеть следы Глохлов, которые видел Степан, ничего не получилось.
— Где, не вижу, Степа!
— Да вот, по следу, однако, пошел я, — и двинулся в тайгу, чуть нагнувшись и приглядываясь к былинкам сухих трав, торчащих из-под снега.
— Смотри, поосторожней… Мало ли что может быть, — посоветовал Егоров.
— А ты пойди с ним, Евстафий Данилыч. Ты ведь с браслетами, может, сгодятся, — мрачно сказал Глохлов.
— Ты думаешь, все-таки убийство? — спросил Глеб Глебыч. Все это время, как приехали в кочевье, он не проронил ни слова.
— Не знаю. Зачем ему убивать? Давай-ка все проиграем, как говорят нынче. Анатолий, ты встань там, где карабин лежал. Так. Ты, Глебыч, присядь-ка рядом с Анатолием, на край вон той влумины. Так. Положи ружье на колени. Оно у тебя не заряжено?
— Нет.
— А у него карабин заряжен мог быть. — Глохлов сел под сосну, чуть сгорбился и скосил глаз на Глебыча. «Многояров пониже меня, — чуть еще пригибаясь, подумал Глохлов. — Глебыч ровня Комлеву. Вот так».
Ствол ружья пришелся точно в висок.
— Мог случайно оставить патрон в стволе… Мог медведя бояться….
— Так зачем же без оружия в тайгу-то убежал?
— Испугался.
— Опомнился, вернулся бы…
— А он и вернулся. Только поздно. Увезли уже Многоярова.
— Ну, коли опомнился, и бежал бы к людям. А он опять в тайгу. Ведь там же шатун, он его боялся, иначе зачем пуля в стволе?
— Вот и я думаю: зачем не к людям, а в тайгу побежал? Он ее, Глебыч, боялся всегда. Один ни-ни — шагу не сделает.
— Так ведь бывалый, кажется.
— Бывалый… Зачем же он не к людям, в тайгу побежал? Зачем?
— Ну, выстрелил случайно! Ну, испугался! Так помоги. Голову, рану замотай. Беги, зови на помощь. А он в тайгу! А почему он в тайге-то так долго по первому испугу был?
— Заплутался, надо быть. Зачем он опять туда побежал, вот ведь в чем вопрос? Где он сейчас?
— Сапсем дурак был, — Степа неслышно подошел, заговорил легко, словно и не ходил тайгою. — Сапсем дурак сделался. Ловить нада. Мордой чащу лез, в кровь лисо драл, шкуру драл, в скалы лез. Сапсем дурак. Амака тут ходит. Скушать может. Искать надо. Где он?
До самых сумерек петляли по тайге, находя и теряя след Комлева. Собаки, взяв медвежий след, угнали куда-то зверя. Не тронул амака Комлева. Кружил тот по чащобнику, стланикам, выходил на сопки, снова сваливался к Авлакану и, не дойдя до реки всего-то с километр, снова уходил в тайгу.
— Это его тайга водит, — сказал Степа. — Однако сапсем закружит. Он уже не дурак, блудит он.
Последний раз нашли след у самого подножья Уяна. Быстро темнело, поэтому, покричав еще для верности, спустились на ночлег к чуму.
В полночь пошел снег. Рыхлые крупные хлопья плавно опадали, оседая на деревьях. В тайге стало светлее. Высокое пламя костра отпугивало снег, и там, за огнем, хлопья казались черными.
