В лагере белым пламенем горят костры, белым дымом дымят дымокуры, и олени, тоже белые в ночи, прилегли к чадящим кострам, смаргивают с теплых глаз уже напившихся крови комаров. Вожак — учаг — трется мягкой губой о бок важенки-молодухи, и та, чуть кося глазом, вздрагивает, и по ее шее, морщиня кожу, пробегает дрожь. А на востоке, там, где еще не отгорела вечерняя заря, уже занимается, растет и ширится новая, утренняя.
Спит, забравшись под марлевый полог, Ефимов, на лице его бродит самодовольная, сытая улыбка, — мастер приложился на сон грядущий к жениной посылке.
Авачан-старик лежит у дымокура, на земле, без полога, не спит — глядит узенькими щелочками старых глаз в белую ночь, думает свое. Много лет старику, ему уже и помирать скоро, а потому и думает Авачан сейчас о смерти, в которую не верит. Внук его, Степана Почогира сын — Плюшка, лежит в ногах деда, уткнув голову в черный накомарник, и, что-то пришептывая, сладко посвистывает носом. Плюшка в нынешний год встал на ноги, рано встал — хороший охотник будет.
— Раз-два — взяли! — хриплыми голосами в лад кричат рабочие, вытягивая к лагерю отесанные бревна для будущей тригонометрической вышки.
— Раз-два — с маху! — неохотно, впотяг ломая сушняк и кусты, ползет вверх большое бревно.
— Ищще ра-зок! — один ладный сиплый хор.
Медленно горит огонь в шурфе, оплывают слезой земляные стенки, шипит и разом чернеет уголь, сорвавшийся в черную лужицу на дне. Да и весь пожиг шипит и поплевывается, оказавшись на плаву.
Раздвинув ветки, на просеку к шурфу вышел Копырев, отираясь рукавом, согнал с лица пот. Подошел к яме, заглянул внутрь. Совсем осел огонь, едва пламенеют угли, подернутые серым теплым прахом, вот-вот загаснет пожиг. Разве таким огнем возьмешь мерзлоту? Завтра за такую работу выгонит Ефимов из бригады.
Копырев прошел просекой, выбрал сухую валежину, принялся пластать ее топором на крупные плахи. Работал споро, ловко. Снес наколотое к шурфу. Повозился над ним, пристраивая свайки внутрь, а потом на них бросил сушняк, дождался, когда возьмется он высоким пламенем, и уже на пламень накидал впавал наколотых плах — доверху забил шурф. Так быстрее оттает мерзлота, сядет под жаром земля, и тогда ее только швыряй и швыряй из ямы.
Пока работал, как-то поспешно, словно бы гонятся за ней, нырнула за леса луна, и солнце так же стремительно выкатило в небо, залив все вокруг жаркой бронзой. Птицы разом засвиристели, заиграли, запели на разные голоса, и кукушка мягко уронила в тайгу свое окатистое «ку-ку».
Бодрствуя, встретил солнце Авачан. Поднял лицо к золотым верхушкам сосен и замер. Над ним медленно парила золотая, вся в сиянии, птица. «За мной, что ли? — тревожно шевельнулось сердце. — Вроде бы и не видел за всю жизнь такой птицы». И вдруг в улыбке заплясала морщинками кожа на лице. Птица плыла в первых лучах солнца, оттого и золотая, оттого и в сиянии.
«Вот так когда-нибудь и я пролечу», — подумал старик, радуясь новому утру.
— Раз-два — взяли! — одной силой на поход подтянули бревно, перехватились и снова: — Раз-два — с маху!
Копырев подбежал, ухватился за веревку, потянул ее на себя и, откинувшись назад, тоже как все, выдохнул:
— Еще взяли! — И снова, который уже раз, вспомнил все как было…
— Батя, тебе письмо! — крикнул тогда Сашка Анкулов.
Степа Почогир помахал конвертом:
— Да, да, Копырев, писма тебе. Скорее бери. Пляши, Иван…
Писала дочка, младшая из близнецов, Таня, он сразу же узнал ее почерк, еще не устоявшийся, но уже знакомый. В разлуке он часто думал о своих детях и жалел их всегда, даже когда им было радостно и весело.
— Спасибо, Степа, спасибо. И вам спасибо, Петр Константинович, — поклонился Авачану.
— Ну, здоров будь, сынок, — сказал Авачан и добавил: — Пусть добрый весть будет.
Весть оказалась недоброй:
