Мое внимание привлекает фотография на стене у входа. Во всем доме это единственная вещь с характером. На снимке запечатлен маленький мальчик лет трех. Он топает по песку, а сзади стоит женщина в летящем белом платье и улыбается фотографу. Снимок чем-то напоминает безупречные фотомуляжи, какие вставляют в фоторамки для продажи.
– Это твоя мама?
Самсон кивает.
– Значит, это ты? В детстве?
Опять кивок.
На фотографии у него очень светлые волосы, почти белые. Хотя с возрастом они потемнели, я по-прежнему назвала бы его блондином. Быть может, зимой волосы у него не такие светлые, похоже, летом они выгорают, а зимой возвращаются к своему первоначальному цвету.
Интересно было бы взглянуть на отца Самсона… Увы, его фотографий здесь нет. В этой части дома вообще больше нет никаких фотографий.
Я смотрю на снимок, и в голове возникают все новые и новые вопросы. Мама Самсона выглядит счастливой. Да и он тоже. Что могло случиться? Почему он стал таким скрытным и замкнутым? Может быть, мама умерла? Спрашивать, думаю, бесполезно – все равно не расскажет.
Самсон включает еще несколько светильников и прислоняется к кухне. Держится он при этом очень непосредственно – как ему это удается? Лично у меня каждый мускул напряжен до предела.
– Нога получше? – спрашивает он.
Ясно, фотография матери не обсуждается – как и все, что он прячет под следующим слоем. Я вхожу в кухню и, прислонившись к большому острову в центре, встаю напротив. Еще несколько вечеров назад на этом острове сидела Каденс, а Самсон ее целовал.
Выбрасываю эту картинку из головы.
– Чуть лучше, да. Но в воду я, кажется, больше не полезу.
– Все будет хорошо. Такое редко случается.
– Ага, ты говорил. И это случилось.
Самсон улыбается.
Как же мне сейчас хочется вернуться в тот миг, когда мы были вдвоем, когда он притянул меня к себе и поцеловал в плечо! Но я не знаю, как туда вернуться. Здесь так светло и ярко, атмосфера совсем другая.
Похоже, этот дом мне не по душе.
– Как лицо? – спрашиваю я.
Самсон ощупывает подбородок.
– Челюсть болит сильнее, чем нос. – Он упирается обеими руками в край стола. – А отец у тебя хороший.
– Тебе понравилось, что он тебя ударил?
– Нет. Мне понравилось, что он тебя защищал.
Я почему-то об этом не подумала. Отец услышал, как я прошу кого-то остановиться, и без лишних раздумий поспешил на помощь. Хотя вряд ли дело было именно во мне. Уверена, в такой ситуации он помог бы любой девушке.
– Где ты живешь, когда этот дом снимают? – спрашиваю я, сознательно меняя тему. Не хочу обсуждать отца.
– Мы сдаем максимум четыре дома зараз, чтобы мне всегда было где жить. Этот дом самый дорогой, его снимают реже. Семьдесят пять процентов времени я живу тут.
Я опять осматриваюсь по сторонам в поисках еще какого-нибудь намека на его прошлое. Больше здесь ничего нет.
– Странно, правда? – говорю я. – У твоей семьи пять домов, а ты фактически бездомный. В холодильнике пусто. Все твои вещи помещаются в рюкзак. Удивительное дело: мы ведем почти одинаковый образ жизни.
Самсон ничего не говорит, просто внимательно меня рассматривает. Мне это нравится. И не важно, что он при этом думает, приятно ощущать на себе заинтересованный взгляд, даже если я вызываю у него не только приятные мысли. Это означает, что он меня видит. А я привыкла быть невидимкой.
– Какая у тебя фамилия? – спрашиваю я.
Он с улыбкой приподнимает брови.
– Ты задаешь слишком много вопросов.
– Я предупреждала.
– По-моему, теперь мой черед.
– Я ведь еще ничего толком о тебе не узнала. Отвечаешь ты хуже некуда.
Самсон не возражает, но и мой вопрос оставляет без ответа. В уголках его глаз появляются веселые морщинки, когда он обдумывает собственный вопрос.
– Что думаешь делать со своей жизнью, Бейя?
– Ты сейчас похож на школьного психолога. Нельзя ли поконкретней?
Самсон тихо усмехается. Этот звук отдается у меня в груди.
– Чем займешься, когда лето закончится? – поясняет он.
Надо подумать. Стоит ли дать ему честный ответ? Может, тогда и он охотнее мне откроется?
– Я отвечу, только пообещай никому не рассказывать.
– Это секрет?
Киваю.
– Я никому не расскажу.
Почему-то я ему верю. Обычно я не доверяю людям, а тут… То ли я дура, то ли меня слишком к нему тянет – в любом случае, это не очень хорошо.
– Я поступила в Пенстейт. Получила стипендию. Заезжаю в общежитие третьего августа.
Он приподнимает брови.
– Стипендию, говоришь?
– Да.
– За что?
– За волейбол.
Он медленно обводит взглядом мое тело. Без похоти – скорее с любопытством.
– Заметно. – Когда наши взгляды вновь встречаются, он спрашивает: – И ты никому не говорила?
– Никому. Даже отцу.
– Твой отец не в курсе, что ты получила стипендию?
– Не-а.
– Почему ты ему не сказала?
– Потому что тогда он подумает, что все сделал правильно. А это не так. Я была вынуждена вкалывать и выбивать себе стипендию, потому что он все сделал неправильно!
Самсон понимающе кивает. Приходится на мгновение отвести взгляд – все тело у меня горит, когда я слишком долго на него смотрю.
– Волейбол – твоя страсть?
Вопрос заставляет задуматься. Никто раньше об этом меня не спрашивал.
– Вообще-то нет. Я не очень люблю волейбол.
– Почему?
