– Я много тренировалась, потому что мечтала сбежать из города, в котором выросла, а это был мой единственный шанс. Но никто никогда не приходил на мои игры, и в какой-то момент спорт стал меня угнетать. За остальных девочек болели родители, а у меня никого не было, и, наверное, отчасти это помешало мне по-настоящему полюбить волейбол. – Я со вздохом продолжаю изливать душу: – Иногда я гадаю, правильно ли поступила, решив отдать спорту еще четыре года. Играть в команде с людьми, жизнь которых совсем не похожа на мою… Боюсь, среди них мне будет еще более одиноко.
– Ты не хочешь туда?
Пожимаю плечами.
– Я горжусь, что получила стипендию. И мне действительно очень хотелось уехать из Кентукки. Но вот я здесь, впервые за много лет отдыхаю от волейбола и, кажется, совсем по нему не скучаю. Даже подумываю остаться и найти работу. Может, и мне пропустить годик? – Я говорю это с легким сарказмом, однако сама мысль начинает казаться очень манящей. Последние несколько лет я пахала как лошадь, чтобы вырваться из Кентукки. И вырвалась. Теперь мне нужно перевести дух. По-новому взглянуть на свою жизнь.
– Ты готова отказаться от учебы в крутом универе только потому, что чувствуешь себя одинокой в спорте, благодаря которому ты туда попала?
– Ну, все немного сложнее, – говорю я.
– Знаешь, что я думаю?
– Что?
– На время игры тебе надо затыкать уши и притворяться, что люди на трибунах болеют за тебя.
Смеюсь.
– Я ожидала, что ты скажешь что-нибудь глубокомысленное.
– Разве это не глубокомысленно? – с улыбкой отвечает Самсон.
Только тут я замечаю, что у него на подбородке уже наливается синяк. А потом его улыбка меркнет, и он чуть склоняет голову набок.
– Почему ты плакала на балконе в первую ночь?
Каменею от его вопроса. Это уже совсем не то, что про волейбол распинаться. И как прикажете отвечать? Особенно на таком ослепительном свету. Может, если бы его кухня меньше напоминала комнату для допросов, мне было бы легче.
– Убавь, пожалуйста, свет, – говорю я.
Моя просьба его удивляет.
– Здесь слишком светло. Мне некомфортно.
Самсон подходит к выключателям и гасит весь свет, кроме подсветки на кухонных шкафчиках. Становится значительно темнее, и я сразу успокаиваюсь. Теперь понятно, почему он старается не включать дома свет. Из-за белых стен и яркого освещения кажется, что ты в психбольнице.
Самсон возвращается на прежнее место.
– Так лучше?
Киваю.
– Почему ты плакала?
Я шумно выдыхаю воздух, а потом… просто выкладываю все как есть, пока не передумала:
– За день до моего приезда сюда умерла моя мать.
Самсон никак не реагирует на эти слова. Я начинаю думать, что, наверное, отсутствие реакции и есть его реакция.
– Это тоже тайна. Я пока даже отцу не рассказала.
Он по-прежнему смотрит серьезно и спокойно.
– Как она умерла?
– От передоза. Я вернулась домой с работы и обнаружила ее труп.
– Это ужасно. Сочувствую, – искренне произносит Самсон. – Как ты?
Я неопределенно дергаю плечом и в этот миг замечаю, что чувства, заставившие меня в ту ночь расплакаться на балконе, вновь подступают к горлу. Я не была готова к этому разговору. Если начистоту, я вообще не хочу об этом говорить. Разве справедливо, что я пытаюсь честно отвечать на вопросы и вовсю откровенничаю, а он так ничего о себе и не рассказал?
Рядом с Самсоном я превращаюсь в водопад: чувства и тайны так и хлещут из меня, льются через край прямо на пол.
Когда Самсон видит в моих глазах слезы, на его лице возникает сострадание. Оттолкнувшись от кухонного стола, он идет ко мне, но я сразу выпрямляюсь, кладу ладонь ему на грудь и качаю головой. Не хочу, чтобы он меня трогал.
– Нет, не надо. Не обнимай. Это будет неприятно, потому что ты теперь знаешь, как я к этому отношусь.
Самсон, глядя на меня, тихонько качает головой и шепчет:
– Я не обнять тебя хочу, Бейя.
Он стоит так волнующе близко, что я чувствую на щеках его дыхание. Испугавшись, что сейчас упаду, я покрепче хватаюсь руками за стол.
Самсон опускает голову и припадает к моим губам. Губы у него мягкие, как «прости». И я принимаю извинения.
Его язык, толкнувшись в мои губы, сразу оказывается у меня во рту. Запустив пальцы ему в волосы и стиснув кулаки, я прижимаю Самсона к себе, и наши языки тоже встречаются в поцелуе, влажном, теплом и мягком.
Да, это желанный поцелуй, пусть он и случился лишь потому, что Самсона манит все мрачное и безрадостное.
Он быстрым движением усаживает меня на остров, а сам оказывается у меня между ног. Опускает левую руку и скользит ею по моему бедру.
Какие удивительные, незнакомые ощущения. Тепло, электричество и свет.
Это пугает.
Этот поцелуй меня пугает.
В его объятиях я больше не каменная крепость. Я уязвима и слаба, готова выболтать ему все свои тайны. Но ведь я не такая! Его поцелуй превратил меня в другого человека. Это чудесно. Это ужасно.
И как бы я ни пыталась думать о том, что происходит сейчас, в голове сама собой возникает непрошеная картинка: Самсон и Каденс. Не хочу быть очередной девчонкой на его кухонном острове!
